Глава 17

Рустам

Есть такое понятие как краткий момент счастья — не длительное состояние блаженства, не годы безмятежности, а буквально несколько минут утром когда просыпаешься и рядом женщина которую хочешь, которая пришла к тебе сама, которая не убежала после секса а осталась спать в твоих руках, и эти несколько минут до того как реальность врывается обратно, до того как вспоминаешь кто ты и в каком аду живёшь — эти минуты драгоценны как алмазы, потому что больше их не будет, потому что счастье в твоём мире это аномалия, ошибка системы, которую система быстро исправит, вернёт всё на круги своя, напомнит что монстры не заслуживают счастья, только боль, кровь и вечную войну с самим собой.

Просыпаюсь когда рассвет только начинается. За окном снег всё ещё идёт, мир белый, тихий, как будто замер в ожидании чего-то. Тянусь рукой в сторону — пустота. Анастасии нет.

Открываю глаза резко. Кровать рядом холодная — ушла давно, минут двадцать назад как минимум. Сажусь. Смотрю по сторонам. Её одежды нет на полу — значит оделась, ушла. Куда?

Встаю быстро. Одеваюсь. В груди странное чувство — не паника, но беспокойство. Вчера она была так близко, так доверчиво спала в моих руках после секса, а утром ушла не разбудив. Почему? Передумала? Испугалась? Пожалела о вчерашнем?

Выхожу из спальни. В коридоре тихо, только ночники горят. Иду к её комнате — дверь закрыта. Стучу тихо:

— Анастасия?

Тишина. Открываю — комнаты пуста. Кровать не тронута, она не возвращалась сюда после моей спальни. Тогда где она?

Слышу голос внизу. Женский. Знакомый. Радмила. Ёб твою мать, она ещё не уехала? Должна была уехать рано утром.

Спускаюсь по лестнице тихо. Холл пуст. Голоса доносятся со стороны… восточного крыла? Невозможно.

Иду туда быстро. Поворачиваю за угол. И замираю.

Дверь в восточное крыло ОТКРЫТА. Нараспашку.

Кровь стынет. Это невозможно. Я закрывал вчера. Всегда закрываю. Автоматически. Кто открыл?

Срываюсь на бег. Влетаю в комнату Лали.

И вижу: Лали на кровати в судорогах. Эпилептический припадок — большой, генерализованный, тело выгнуто дугой, руки-ноги дёргаются, изо рта пена. Фатима рядом — паника на лице, держит голову девочки, пытается засунуть что-то в рот чтобы не прикусила язык.

А рядом с кроватью стоит АНАСТАСИЯ.

Ёб твою мать. Она здесь. Видит. Знает.

— ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ ДЕЛАЕШЬ?! — Ору, и ярость, страх, паника всё вместе.

Она оборачивается. Лицо бледное, но собранное:

— Радмила открыла дверь. Сказала посмотреть твой секрет. Я услышала крик. — Оборачивается к Лали. — Это припадок. Большой. У неё эпилепсия?

Не отвечаю. Подбегаю к дочери. Хватаю за руки — они холодные, трясутся. Лали не видит меня, глаза закатились, зрачки расширены.

— Она задохнётся! — Кричит Фатима. — Не могу разжать челюсти!

— НЕ НАДО! — Резко говорит Анастасия. — Уберите всё изо рта! Не засовывайте ничего! Поверните на бок!

— ТЫ ВООБЩЕ КТО ТАКАЯ ЧТОБЫ… — Начинает Фатима, но Анастасия толкает её, сама переворачивает Лали на бок, подкладывает под голову подушку.

— Я медсестра, — говорит чётко, профессионально. — Четыре года в реанимации. Видела сотни припадков. Делайте что говорю.

Смотрю на неё — шок, недоверие, но Лали хрипит, захлёбывается пеной, и нет времени спорить.

— Говори что делать, — выдавливаю.

— Уберите острые предметы вокруг. Засеките время — сколько длится припадок. Если больше пяти минут — нужен диазепам, есть?

— Есть! — Фатима бежит к шкафу с лекарствами.

— Приготовьте шприц, дозу 10 мг. Но пока не вводим. Ждём. — Анастасия держит голову Лали, гладит волосы, говорит тихо: — Всё хорошо, малышка. Сейчас пройдёт. Ты не одна.

Засекаю время на часах. Минута. Две. Судороги не ослабевают. Лали хрипит, тело бьётся. Я стою как истукан, не могу ничего сделать, только смотрю как моя дочь мучается, и чувствую ту же беспомощность что восемь лет назад когда не смог спасти Зарему, когда просто стоял и смотрел как жизнь уходит.

Три минуты. Четыре.

— Готовьте укол, — говорит Анастасия.

Фатима протягивает шприц. Анастасия берёт, находит вену на руке Лали — быстро, уверенно, одним движением — вводит. Ждём.

Тридцать секунд. Судороги ослабевают. Тело расслабляется. Дыхание выравнивается. Лали затихает, погружается в постприпадочный сон.

Тишина. Тяжёлая. Все трое дышим с облегчением.

— Всё, — шепчет Анастасия. — Прошло. Теперь она проспит час-два. Это нормально после большого припадка.

Подхожу к кровати. Смотрю на дочь — лицо бледное, губы синие, но дышит, живая. Накрываю одеялом. Целую лоб.

— Спасибо, — говорю Анастасии хрипло. — Ты… спасла её.

Она смотрит на меня долго. Потом на Лали. Потом на комнату — впервые видит где живёт моя дочь. Медицинское оборудование у стены — кислородный концентратор, аппарат ЭКГ, куча лекарств. Инвалидная коляска в углу. Игрушки на полках — много, дорогие, но пыльные, нетронутые. Фотографии на стене.

Анастасия подходит к стене. Смотрит на одно фото — большое, в рамке. Я, Зарема, маленькая Лали. Нас трое. Счастливая семья которой никогда не было на самом деле.

— Это твоя жена? — Спрашивает тихо. — Зарема?

— Была, — отвечаю коротко. — Умерла восемь лет назад. Когда Лали был год.

— Красивая.

— Снаружи. Внутри гниль.

Она оборачивается, смотрит удивлённо:

— Что?

Подхожу к фото. Смотрю на лицо Заремы — действительно красивое, молодое, улыбающееся. Ложь, запечатлённая в рамке.

— Наркоманка, — говорю холодно. — Героин. Начала ещё до беременности, продолжала во время. Я узнал поздно, когда она уже на третьем месяце была. Заставил бросить, пригрозил, запер дома. Думал контролирую. Она обманывала. Тайно кололась. Всю беременность.

Анастасия бледнеет:

— И Лали…

— Родилась с повреждениями мозга. ДЦП. Всё из-за наркотиков в крови матери. Врачи сказали прямо: если бы мать не употребляла — ребёнок был бы здоров. — Сжимаю кулаки. — Зарема убила собственную дочь ещё до рождения. Сделала её инвалидом ради своего кайфа.

— Боже…

— После родов обещала завязать. Клялась. Я поверил как дурак. Дал второй шанс. Она продержалась три месяца. Потом сорвалась. Нашёл её мёртвой в ванной с иглой в вене. Передоз. Лали в коляске в соседней комнате плакала от голода. — Голос становится жёстче: — Я не оплакивал её. Похоронил без слёз. Только злился. На неё за то что выбрала наркотики вместо дочери. На себя за то что не уследил, не убил нахер всех её дилеров раньше.

Анастасия молчит. Переваривает информацию. Потом тихо:

— Фото… почему оставил? Если ненавидел её?

— Не для меня. Для Лали. Когда вырастет — должна знать что мать была. Красивая. На фотографиях. В реальности… — Пожимаю плечами. — В реальности мать её убила медленно, ещё в утробе.

— Ты не любишь её. Зарему.

— Нет. Презираю. Любил когда-то, в начале, до наркотиков. Потом только презрение осталось. И вина что не спас дочь от матери-наркоманки.

Она смотрит на меня долго, и в глазах облегчение, смешанное с ужасом:

— Я думала… думала ты живёшь с призраком любимой жены. Что я замена. Суррогат.

— Ты не замена, — качаю головой. — Никогда не была. Ты совсем другая. Живая. Настоящая. Сильная. Не сломленная наркотиками или слабостью. — Пауза. — Вот почему не отпущу. Потому что таких как ты не бывает в моём мире. Обычно только куклы, сломанные игрушки, зависимые от веществ или денег. А ты… ты борешься. Даже в клетке борешься. И это…

Не заканчиваю. Слова застревают.

Фатима смотрит на нас — удивлённо, настороженно. Не понимает что происходит между нами.

— Фатима, — говорю. — Следи за Лали. Если ещё припадок — зови.

— Да, Рустам.

Беру Анастасию за руку. Веду из комнаты. Она не сопротивляется. Идём по коридору восточного крыла. Она смотрит на всё — на закрытые двери, на камеры, на медицинское оборудование.

— Ты прячешь её, — говорит. — Свою дочь. Почему?

— Потому что она слабость. Мои враги узнают — используют против меня. Тимур узнал от предателя. Теперь опасность ещё больше.

— Она больна?

— ДЦП. Детский церебральный паралич. Не ходит. Говорит с трудом. Эпилепсия. — Голос твердеет. — Всё из-за того что мать кололась героином во время беременности. Врачи предупреждали: ребёнок родится с повреждениями. Так и вышло.

— Это не твоя вина, — говорит Анастасия тихо.

— Моя, — отрезаю. — Я не уследил. Не остановил раньше. Не убил всех её дилеров до того как она забеременела. Моя ответственность.

Выходим из восточного крыла. Закрываю дверь на код. Оборачиваюсь к Анастасии:

— Теперь ты знаешь. Мою тайну. Мою слабость. Что сделаешь с этим знанием?

Она смотрит долго. Потом поднимается на цыпочки, целует — коротко, твёрдо:

— Ничего. Это твоя тайна. И теперь моя. Я не предам.

— Почему? Могла бы использовать. Как рычаг. Чтобы сбежать.

— Потому что она ребёнок. Больной ребёнок. И не её вина что отец монстр. — Усмехается. — И потому что вчера ночью я поняла что не хочу сбегать. Хочу остаться.

Целую её снова. Дольше. Глубже. С благодарностью, облегчением, чем-то похожим на любовь но не совсем.

Слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Радмила спускается по лестнице — одетая, с сумкой. Уезжает.

Останавливается, видит нас. Усмехается:

— Трогательно. Но недолго. Через неделю приедут старейшины. Будут требовать чтобы ты женился. Лали нужна мать. Законная. Чеченка. — Смотрит на Анастасию с презрением: — Не русская шлюха.

— Радмила, — голос мой как лёд. — Убирайся. Сейчас. И больше не приезжай. Не звони. Не пиши. Я разорву все связи между нашими семьями если ты не исчезнешь из моей жизни.

— Ты пожалеешь, — шипит она. — Тимур узнает про неё. — Кивает на Анастасию. — И про то что ты держишь русскую в своём доме. Это оскорбление. Традиции попраны. Тейп не простит.

— Пусть попробуют тронуть её, — рычу. — Я сотру с лица земли любого кто посмеет.

Радмила усмехается, качает головой:

— Ты влюбился. Как дурак. Как восемь лет назад. И это убьёт тебя. Снова.

Уходит. Хлопает дверь. Машина уезжает.

Остаёмся вдвоём в коридоре. Анастасия смотрит на меня:

— Что она имела в виду? Старейшины? Невеста?

Вздыхаю тяжело:

— Тейп давит чтобы я женился. Лали растёт, нужна мать. Женщина из правильной семьи, чеченка, которая воспитает дочь по традициям. Я отказывался восемь лет. Теперь давление усиливается. Через неделю приедут с кандидаткой. Формально я не могу отказать не выслушав.

— Кандидаткой? — Голос её дрожит. — Тебе привезут невесту?

— Не невесту. Кандидатку. Я не обязан жениться. Но обязан встретиться, выслушать, рассмотреть. Политика. Традиции. Если откажусь грубо — оскорблю их семью, начнётся конфликт.

— Понятно, — шепчет она, и в глазах боль. — Значит я временная. Пока не найдётся постоянная.

— Нет! — Хватаю за плечи. — Ты не временная! Ты…

— Что? — Смотрит вызывающе. — Кто я? Жена? Невеста? Подруга? Нет. Я пленница которую ты трахаешь. И когда придёт правильная чеченка из правильной семьи — меня уберут. В лучшем случае отпустят. В худшем…

— Я не позволю, — рычу. — Никто тебя не тронет. Я убью любого кто попытается.

— Но ты встретишься с ней. С кандидаткой. Будешь вежлив. Рассмотришь. Потому что политика, традиции, тейп. — Усмехается горько. — А я буду сидеть в своей комнате и ждать вердикта.

Отстраняется. Идёт к лестнице. Я стою, не могу двинуться, потому что она права. Ёб твою мать, она абсолютно права. Я в ловушке между чувствами и долгом, между ней и тейпом, между желанием быть счастливым и невозможностью этого счастья в моём мире.

Она поднимается по лестнице. Останавливается на середине. Оборачивается:

— Кстати, Рустам. Вчера ночью я сказала что хочу остаться. Что не хочу чтобы отпускал. — Пауза. — Я передумала.

Уходит. Дверь её комнаты захлопывается.

Остаюсь один в холле. Смотрю на пустую лестницу. И чувствую как внутри всё рушится.

Сегодня утром я проснулся счастливым. Впервые за восемь лет. И через час потерял это счастье. Потому что Радмила открыла дверь. Потому что Анастасия увидела мою слабость и мой призрак. Потому что тейп давит и скоро приедут с Заирой — девушкой которую я не хочу, но не могу отказать не создав войну.

Счастье в моём мире это аномалия. Система исправила ошибку. Вернула меня в ад где моё место.

И я не знаю как вернуть её. Как доказать что она не замена, не временная. Как выбрать её не предав тейп, семью, традиции которые старше меня и сильнее моих чувств.

Не знаю.

Знаю только что сегодня потерял больше чем вчера приобрёл.

И боль от этой потери острее любого ножа.