Глава 18

Анастасия

Есть такое понятие как эмоциональное выгорание — не усталость от работы, не физическое истощение, а момент когда понимаешь что больше не можешь чувствовать, что все эмоции выжжены изнутри как кислотой, что осталась только пустота и странное онемение, и ты говоришь слова которые не веришь сама ("я передумала", "не хочу оставаться"), потому что легче оттолкнуть самой чем ждать когда тебя оттолкнут, легче сбежать первой чем быть брошенной, и это защитный механизм сломанной психики, последняя попытка сохранить хоть крупицу контроля когда контроль давно потерян, когда ты уже не хозяйка своих чувств, своих решений, своей жизни.

Сижу в своей комнате. На кровати. Смотрю в окно на падающий снег. Прошло три часа после того как я убежала от него, после того как бросила в лицо "я передумала", после того как увидела боль в его глазах — настоящую, неподдельную, и часть меня торжествовала что наконец ранила его как он ранил меня, но другая часть кричала "идиотка, ты же не это хотела сказать".

Не передумала. Вру. Себе и ему. Хочу остаться. Хочу быть рядом. Хочу чтобы он выбрал меня, а не Заиру которая приедет через неделю, красивая правильная чеченка из влиятельной семьи, у которой есть всё чего у меня нет — статус, происхождение, одобрение тейпа, право быть законной женой а не временной пленницей.

Я проиграла не начав. Потому что в его мире я никто. Русская. Без семьи, без связей, без имени. Просто девчонка которую украли, которую держат силой, с которой трахаются пока не надоест. И неважно что вчера ночью было по-другому, что я пришла сама, что он смотрел на меня как на единственную. Утро показало правду: его мир не для меня. Традиции сильнее чувств. Политика важнее желаний.

Стук в дверь. Тихий, неуверенный.

— Анастасия? — Голос Фатимы.

Не отвечаю. Не хочу ни с кем говорить.

Дверь открывается. Фатима заходит. В руках поднос с едой — завтрак который не трогала.

— Тебе надо поесть, девочка.

— Не хочу.

— Рустам велел…

— Плевать что он велел.

Фатима ставит поднос на стол. Садится рядом на кровать. Смотрит с сочувствием:

— Ты спасла Лали. Сегодня. Если бы не ты — припадок мог убить её.

Пожимаю плечами:

— Я просто сделала что умею. Рефлекс. Медсестра во мне.

— Девочка просит тебя, — говорит Фатима тихо. — Проснулась час назад. Первое что спросила: "Где тётя? Хочу тётю."

Сердце сжимается. Лали. Девятилетняя девочка с большими карими глазами и слабыми ногами, которая не ходит, которую мать убила наркотиками ещё до рождения, которую отец прячет от мира как стыдную тайну. Она тянется ко мне. Хочет меня.

— Я не могу, — шепчу. — Не должна привязываться. Скоро меня не будет здесь.

— Почему? Рустам отпускает?

— Нет. Но приедет Заира. Правильная невеста. Меня уберут.

Фатима качает головой:

— Ты не знаешь Рустама. Он не женится на Заире. Не любит её.

— Любовь здесь не важна. Важна политика. — Усмехаюсь горько. — Я уже поняла.

— Зато Лали тебя любит. Уже. За три часа. Ребёнок чувствует. Кто добрый, кто нет. Она чувствует что ты хорошая.

Встаю резко:

— Хватит. Не манипулируй. Я не пойду к ней. Не буду привязываться к девочке которую всё равно оставлю.

Выхожу из комнаты. Спускаюсь вниз. Иду на кухню. Самира готовит обед, что-то с мясом, пахнет специями. Наливаю себе воды. Пью жадно, горло пересохло от слёз которые не пролила.

— Девочка, — Самира оборачивается. — Рустам ищет тебя. Хочет поговорить.

— Пусть ищет.

— Он переживает. Я такого не видела. Обычно он как камень. А сегодня… сегодня как человек. Страдающий.

— Отлично, — бросаю. — Пусть страдает. Заслужил.

Ухожу. Поднимаюсь обратно. Но не в свою комнату. Ноги сами несут к восточному крылу. К двери которая теперь закрыта снова. Останавливаюсь перед ней. Смотрю на кодовый замок. Не знаю код. Не войду.

Дверь открывается изнутри. Фатима. Усмехается:

— Знала что придёшь. Лали тоже знала. Сказала: "Тётя придёт. Она добрая."

Не отвечаю. Вхожу. Иду по коридору к комнате девочки. Останавливаюсь на пороге.

Лали сидит в кровати. Опирается на подушки. Лицо бледное после припадка, но глаза живые, любопытные. Видит меня — улыбается широко, тянет руки:

— Тётя! Ты пришла!

Подхожу. Сажусь на край кровати. Девочка сразу обнимает меня — слабо, ручки тонкие, но крепко, отчаянно, как будто боится что исчезну.

— Привет, Лали, — шепчу, и голос дрожит. — Как ты?

— Голова болит. Фатима говорит был припадок. Я не помню. — Смотрит серьёзно: — Ты спасла меня?

— Просто помогла. Фатима тоже помогла.

— Папа сказал ты медсестра. Как в больнице. Я больницы боюсь. Там уколы, больно. — Гладит мою руку. — Но тебя не боюсь. Ты добрая. Вижу.

Что-то внутри ломается. Эта девочка, которую мир обидел до рождения, которая не ходит, не бегает, не играет как нормальные дети, которая живёт в золотой клетке восточного крыла как секрет который нельзя показывать — она называет меня доброй. Она не боится. Она хочет чтобы я была рядом.

— Лали, — говорю осторожно. — Ты знаешь что я не останусь надолго? Что скоро уеду?

Лицо девочки падает:

— Почему? Папа прогонит?

— Нет. Просто… так лучше.

— Лучше для кого? — Глаза наполняются слезами. — Для папы? Для тебя? Для меня не лучше. Мне нравишься. Хочу чтобы осталась. Хочу чтобы была как мама.

Слово "мама" пробивает насквозь. Я не мать. Даже не близко. Я пленница которая случайно оказалась в нужном месте в нужное время.

— У тебя была мама, — говорю тихо. — Зарема. Видела фото.

Лали морщится:

— Её нет. Умерла когда я маленькая. Не помню её. Только фото. Папа говорит она… — запинается, — …она была плохая. Болела. Из-за неё я не хожу.

Так вот как он объяснил девятилетней девочке что мать была наркоманкой. "Болела". Технически правда. Зависимость это болезнь.

— Мне нужна мама, — продолжает Лали. — Настоящая. Которая будет читать сказки. Играть. Обнимать когда страшно. Фатима хорошая. Но она няня. Не мама.

— Скоро папе найдут хорошую женщину, — говорю, и каждое слово как осколок стекла в горле. — Заиру. Она будет твоей мамой.

— Не хочу Заиру! — Лали отворачивается упрямо. — Хочу тебя!

— Лали…

— Ты спасла меня! Ты добрая! Ты не боишься меня! — Плачет, слёзы текут. — Все боятся. Думают я страшная. Больная. Не нормальная. А ты не боишься. Держала голову. Говорила "всё хорошо". Никто так не говорил. Даже папа.

Обнимаю её. Крепко. Она рыдает в мою грудь, и я глажу волосы, качаю, шепчу глупости которые не помогут но нужны: "Тише, малышка. Всё будет хорошо. Ты не страшная. Ты прекрасная. Храбрая."

Понимаю что привязалась. За три часа. К девочке которую только встретила. Это абсурд. Это опасно. Это ещё одна цепь которая держит меня в этом доме, в этой клетке, рядом с монстром который украл меня но почему-то смог дать мне то чего не было раньше — цель, смысл, кого-то кто нуждается во мне не из обязанности а искренне.

Лали засыпает в моих руках. Устала после слёз. Укладываю её обратно на подушки. Накрываю одеялом. Целую лоб.

Выхожу из комнаты. Фатима в коридоре ждёт:

— Вижу ты решила.

— Ничего я не решила.

— Решила. Вижу по глазам. Ты останешься. Ради неё.

Молчу. Потому что она права. Я останусь. Не ради Рустама. Ради Лали. Потому что эта девочка смотрела на меня как на спасение, как на надежду, и я не могу её предать, не могу бросить как мать-наркоманка бросила, умерев от передоза.

Выхожу из восточного крыла. Закрываю дверь. Иду к своей комнате. Не успеваю дойти — рука хватает меня за плечо, разворачивает резко. Спиной к стене.

Рустам. Лицо каменное. Глаза чёрные, злые.

— Что ты делала у Лали? — Голос как лёд.

— Она звала. Фатима сказала…

— Плевать что Фатима сказала. — Прижимает меня к стене сильнее. Не больно, но властно. — Я не разрешал тебе видеться с дочерью.

— Она ребёнок! Просила…

— МНЕ НАСРАТЬ ЧТО ОНА ПРОСИЛА! — Рычит в лицо. — Ты не будешь общаться с Лали. Понятно?

Смотрю на него — шок, непонимание:

— Почему? Я помогла ей! Спасла!

— Именно поэтому. — Отпускает, отходит на шаг. — Она уже привязалась. Называет тётей. Просит чтобы ты стала мамой. Это недопустимо.

— Что плохого в том что девочке нужна…

— НЕ ТВОЁ ДЕЛО ЧТО ЕЙ НУЖНО! — Бьёт кулаком по стене рядом с моей головой. Штукатурка трескается. Я вздрагиваю. — Ты временная. Пленница. Не член семьи. Лали не должна привязываться к тебе потому что через месяц, год, когда надоешь или всё пойдёт не так — тебя здесь не будет. И что тогда? Девочка будет страдать? Опять терять кого-то?

— Я не уйду…

— Заткнись. — Голос спокойный, но страшнее крика. — Ты уйдёшь когда я скажу. Или останешься когда я скажу. Ты не решаешь. Я решаю. И я решил: ты не подходишь к Лали. Не разговариваешь. Не играешь. Не читаешь сказки. Фатима справится сама.

— Но она хочет меня…

Хватает за горло. Не душит, но держит крепко. Прижимает к стене снова. Наклоняется близко, глаза в глаза:

— Послушай внимательно, Анастасия. Лали — моя дочь. Моя слабость. Моя уязвимость. Я НЕ позволю тебе стать ещё одной слабостью для неё. Она достаточно пострадала — от матери-наркоманки, от болезни, от того что не может ходить. Не нужно добавлять потерю привязанности к очередной "тёте" которая исчезнет.

— Я не исчезну! — Хватаюсь за его руку на моём горле. — Обещаю!

— Твои обещания ничего не стоят. — Сжимает чуть сильнее. — Ты думаешь контролируешь свою жизнь? Нет. Контролирую я. Захочу — отпущу завтра. Захочу — убью послезавтра. Захочу — продам кому-нибудь хуже меня. Ты НЕ решаешь. Поэтому обещать не можешь.

Отпускает. Я хватаюсь за горло, массирую. Не синяков, но страшно.

— Через неделю приедет Заира, — продолжает он холодно. — Кандидатка в жёны. Я встречусь с ней. Возможно женюсь. Возможно нет. Это МОЙ выбор. Не твой. Не тейпа. Мой. И пока я не решил — ты сидишь в своей комнате, не лезешь к дочери, не создаёшь проблем. Ясно?

— Ты ублюдок, — шепчу сквозь слёзы. — Жестокий ублюдок.

Усмехается:

— Наконец-то дошло. Кстати, про вчерашнюю ночь. То что ты пришла сама, трахалась как хотела — это не меняет ничего. Ты всё ещё моя вещь. Не партнёр. Не равная. Вещь. Которой пользуюсь когда хочу. Запомни.

Уходит. Я сползаю по стене на пол. Сижу, обхватив колени. Дрожу.

Он прав. Я ничего не решаю. Ничего не контролирую. Думала что вчерашняя ночь изменила баланс власти — он дал выбор, я выбрала, мы были равны. Нет. Иллюзия. Он дал выбор потому что МОГ. Забрал контроль потому что МОГ. Всё в его руках. Всегда было.

И Лали… я не могу к ней. Запрещено. Девочка будет ждать, звать, а я не приду. И она подумает что бросила. Как все. Как мать которая умерла. Как мир который сделал её инвалидом.

Ненавижу его. Ненавижу так сильно что хочется кричать, бить, царапать. Но бесполезно. Он сильнее. Всегда сильнее.

Встаю. Иду в свою комнату. Захлопываю дверь. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок.

План рухнул. Не буду помогать Лали. Не буду рядом. Потому что он запретил. А его запреты абсолютны в этом доме.

Остаюсь здесь зачем? Не для дочери — доступ закрыт. Не для него — я "вещь", не партнёр. Просто живу день за днём, жду когда надоем, когда он решит выбросить или убить или продать.

Есть такая штука как полная капитуляция — не физическая, не духовная, а фактическая: когда понимаешь что борьба бессмысленна, что враг слишком силён, что даже маленькие победы типа "пришла сама вчера ночью" на самом деле его победы потому что он позволил, и всё что остаётся — просто существовать, не надеяться, не мечтать, не планировать, просто дышать и ждать конца который придёт когда ОН решит.

Я капитулировала.

Сдалась.

Приняла что я никто и ничто.

Вещь.

Его вещь.

И всё.

Закрываю глаза. Слёзы текут. Не вытираю. Пусть текут.

Завтра проснусь, и ничего не изменится. Буду сидеть в комнате. Избегать Лали. Избегать его. Ждать Заиру.

А через неделю увижу их вместе и окончательно сломаюсь.

Но уже неважно.

Сломанные вещи всё равно не чувствуют боль.

Только пустоту.