17

На следующее утро Ромка добросовестно выполнил наказ тети Нины — проводил меня до школы.

Пока мы шли, на нас все так и пялились. На школьном крыльце и вовсе чуть шеи себе не свернули. Обсмотрели с ног до головы, спрашивая друг у друга: кто такая со Славко? Что за девка?

Я делала вид, что мне вся эта деревенская ярмарка до одного места. Вышагивала с самым независимым и важным видом.

Ромку же такое внимание как глыбой придавило. Он аж ссутулился и за всю дорогу не проронил ни слова. Только уже в самой школе, в вестибюле, скомкано бросил:

— Тебе, наверное, к директору. Это на втором этаже. Как поднимешься по лестнице — увидишь. Там табличка на двери.

На этих словах он рванул от меня в сторону гардероба, а я поплелась сквозь галдящую орду на второй этаж.

Директрисы на месте не оказалось, и ее, по-видимому, секретарша, велела ждать. Причем не в приемной в каком-нибудь удобном кресле с журнальчиком, как было бы в нашей гимназии, а в коридоре, стоя под дверью.

Я пристроилась у подоконника, по-прежнему игнорируя любопытные взгляды.

Наконец продребезжал звонок, и коридор опустел. Стало тихо.

Я осмотрелась. Вышарканный линолеум, тюлевые занавесочки на окнах, чугунные батареи, стены, покрашенные обычной светло-зеленой краской.

Какая же дыра, господи…

Честное слово, нас как будто не просто на тысячу километров от Москвы унесло, а еще и на двадцать лет назад. Наверное, с тех пор, как мать училась в этой школе, здесь ничего и не изменилось.

Чуть в стороне висел стенд «Наша гордость». Без особого интереса, просто от нечего делать, я подошла посмотреть. И почему-то сразу же мой взгляд остановился на фотографии в самом центре. Светловолосый парень с голубыми глазами. Подпись под снимком гласила: Никита Головин, 11 «А».

Сама не знаю, что в нем цепляло, но он определенно выделялся среди остальных отличников. Аккуратная прическа, строгие правильные черты и ледяной надменный взгляд. Вот в нашей гимназии этот Никита Головин смотрелся бы вполне себе органично, а здесь… даже как-то несуразно.

Директриса появилась только с началом перемены. Тучная тётка в твидовом костюме с брошью в виде стрекозы на массивной груди прошествовала как ледокол в свой кабинет. Ну и я — следом.

Она обернулась, приподняла в удивлении нарисованную бровь. Потом сообразила.

— Ах да, новенькая. А родители где?

— Зачем родители? Мне уже семнадцать.

Директриса фыркнула:

— Все такие взрослые, куда деваться… пока до обязанностей дело не дойдет.

Я пропустила мимо ушей ее ремарку. Молча положила перед ней на стол пластиковую папку с документами из гимназии.

— Ева Габер, значит… — прочитала она мое имя в личном деле. — Что ж ты из Москвы и сюда? Все рвутся наоборот.

— Личные обстоятельства.

— Медкарта на месте, справки… О-о, оценки, смотрю, хорошие… — пробормотала она уже более миролюбиво. — Ладно, у Любы… у секретаря заполнишь заявление. Что делать дальше — она скажет…

* * *

Весь следующий урок я провозилась с секретаршей, медлительной и полусонной как ленивец из «Зверополиса».

Эта Люба страшно тупила над каждой бумажкой. Постоянно отвлекалась на телефон. Теряла на собственном столе то ручку, то скрепку, то еще что-нибудь. И даже принтер у нее распечатывал так же невыносимо долго один-единственный листок с бланком заявления. Я думала, пылью покроюсь, пока ее дождусь.

В приемную заглянул физрук — подтянутый мужик лет сорока в спортивном костюме и со свистком на груди, спросил что-то про окна в расписании. Она тотчас расплылась и, забыв про меня, стала с ним кокетничать, как девочка, даже голос у нее стал заметно тоньше. А когда она стала настойчиво предлагать ему вкусный чай с листом смородины, терпение мое треснуло.

— Давайте со мной закончим, а потом чай со смородиной.

Она вспыхнула, метнула в меня злой взгляд, потом обратилась к физруку:

— Дмитрий Григорьевич, вы это слышали? Какая наглость!

Однако сразу доделала все, что нужно, и отправила меня в учительскую. К Петраш Юлии Борисовне — классному руководителю одиннадцатого «А», куда меня определили.

Я вышла в коридор, затворила дверь и тут же услышала возмущенный бубнеж:

— Тоже мне, столичная штучка. Указывать она мне будет! Кстати, знаете, кто это? Дочь нашей Аньки Переверзевой. Помните такую? Хотя вы-то, может, и не помните, вы же не нашу школу заканчивали. А я с ней вместе училась. На год младше…

— Переверзева? Это же та, из-за которой Юрка Морозов…?

— Она самая. Ах да! Вы же с ним дружили… И вот, представляете, Дмитрий Григорьевич, нарисовалась… Кстати, она теперь Анна Ивановна Габер, — хихикнула секретарша. — Ох, если дочь пошла в мамашу, то хлебнем с ней…

Я не стала дальше подслушивать — и так расстроилась. Не думала я, что тут, в школе, как на базаре, сплетни собирают. Причем столетней давности.

«Однако спасибо, мама, — мысленно послала я матери привет. — Твоя слава бежит далеко вперед нас».

Самое тупое, что мне почему-то было не по себе, почти стыдно, за те ее выкрутасы, как будто это и мой позор…

* * *

Моя новая классная мне тоже не очень понравилась. Показалась дерганой, нервной и крикливой. Я таких не люблю.

В учительскую, пока я там с ней была, заскочил какой-то мелкий озорной пацан — как будто от кого-то прятался. Так она на него заорала благим матом:

— Кокорин, это тебе что, проходной двор?! Брысь отсюда! Бестолочь!

Я аж вздрогнула с непривычки. У нас в гимназии такого просто не могло случиться даже в теории. Преподы на нас вообще никогда голос не повышали и обращались исключительно по имени. И если кто-то выпрашивал, максимум — могли вежливо отправить к директору или сразу домой. Все претензии — только родителям. За такой ор ее бы у нас уволили с волчьим билетом.

А тут — ничего, в порядке вещей. Никто из учителей, что сидели там же, не повели и бровью.

На меня классная, конечно, не орала. Но разговаривала с таким видом, будто я для нее заведомо лишний геморрой. Так что в моей личной десятибалльной шкале ненависти Юлия Борисовна Петраш колебалась где-то между тройкой и четверкой.

— Третьим уроком у одиннадцатого «А» будет физика, — сообщила она. — Кстати, на будущее — расписание висит в вестибюле. Сейчас перемена закончится, и я тебя отведу. Познакомлю с одноклассниками.

Я сразу представила себе этот детский сад.

— Не надо. Я сама найду и познакомлюсь сама.

— Да? Ну хорошо, сама так сама, — с легкостью согласилась классная.

Я спустилась в вестибюль. Нашла расписание. А кабинет отыскать и вовсе было несложно. Здешняя школа — как коробка. Три этажа, прямые коридоры, кабинеты пронумерованы строго по порядку. Потеряться просто негде. Особенно после нашей гимназии с кучей корпусов и лабиринтом переходов.

В душе я, конечно, робела так, что где-то в животе противно подсасывало. Прямо через не могу шла к кабинету, хоть и нацепила при этом покерфейс.

Трусливой я себя никогда не считала, но… все-таки новый коллектив. Да еще и публика тут, прямо скажем, не светское общество.

Ничего, прорвемся, подбодрив себя, я толкнула дверь и переступила через порог класса...