18

Я мысленно расчехлила шашку, морально готовая к любым сюрпризам, вдохнула побольше воздуха, вошла в кабинет и удивлённо осмотрелась.

В кабинете было от силы человек десять. И, в основном, девчонки. Только два каких-то явно безобидных додика сидели за партой вместе и втыкали в телефоны. Один — тощий, в очках. Второй — наоборот, толстый.

Девчонки тоже никакой угрозы не представляли. Разбившись по парам, спокойно общались между собой. И не выглядели ни наглыми, ни агрессивными. Их разговоры слились в тихий неясный бубнеж.

— Всем привет, — сразу осмелев, громко поздоровалась я.

Они смолкли, в первый миг недоуменно уставившись на меня. Кто-то ответил, кто-то — так и продолжал молча таращиться: типа, кто такая и зачем пришла?

— Меня зовут Ева Габер, и я теперь буду учиться в вашем классе. Куда я могу сесть? Где свободно?

Они молчали. Не враждебно, а просто как-то растерянно, что ли. Наконец одна из девчонок разродилась:

— Вот эта парта свободная. И в третьем ряду последняя. И вон с Чумой никто не сидит.

Про Чуму она сказала со смешком, остальные тоже хмыкнули и переглянулись.

Я посмотрела в ту сторону, куда она указала. Там сидела девчонка — типичная жертва. Таких в лучшем случае не замечают, а в худшем… в худшем — возможен любой треш.

Щуплая, невзрачная, сутулая, с жидкой косой какого-то невнятного мышиного цвета. Не поднимая глаз, она сосредоточенно разглядывала собственные руки.

Ну нет, с Чумой я сидеть определенно не стану. Хотя бы даже за одно только ее прозвище. Ну и вообще — хватит с меня униженных и угнетенных. Никогда их не любила и даже презирала, а после предательницы Сони у меня теперь стойкая аллергия на таких вот несчастных забитых овечек.

Я села за свободную предпоследнюю парту в среднем ряду.

— А ты к нам откуда перевелась? — спросила все та же, самая разговорчивая.

Я ее вспомнила. Это она вчера была в блестящей серебристой куртке. Подходила к черному капюшону, звала его куда-то. Подружка его, видимо. Она и сегодня выглядела нелепо с перламутровыми голубыми тенями и наклеенными вокруг глаз стразами. И в блузке с пайетками. Прямо новогодняя елка.

— Я из Москвы, — отрезала я, может, не слишком приветливо, но вспомнила вчерашнюю сцену у киоска, и настроение стало злым.

— Ого! Из Моксвы?

Они снова переглянулись, хотели еще что-то спросить, но тут в кабинет вошли четверо: три парня и девушка. И все в классе как будто сразу стали меньше, тише, незаметнее. Словно при них и рта открыть лишний раз не решались.

Ясно, местная элита пожаловала.

Одного из парней я узнала сразу же. Голубоглазого блондинчика с доски почета. Я даже имя его запомнила — Никита Головин.

Что ж, в реале он выглядел еще более холеным и высокомерным, чем на фото. Этакий пуп земли. Остальных в классе едва замечал. Да и со своей компанией держался не на равных, а как главный. Одному из парней бросил свысока:

— Завтра принесешь.

Тот угодливо ответил:

— Да, конечно.

На секунду мы встретились взглядом с этим Никитой, и у меня как будто холодок под кожей пробежал. Сама понимаю, что звучит как бред, но мне реально стало не по себе. Буквально на секунду. Потом он отвел глаза и занял первую парту у окна, прямо перед учительским столом.

Его дружки тоже выглядели мажористо — я сразу заценила и дорогие брендовые шмотки, и то, как небрежно и по-хозяйски они себя вели. Но все же эти двое были как-то попроще.

Один даже вполне симпатичный. С короткими вьющимися волосами и ямочками на щеках. Он тоже бросил на меня взгляд, но не холодный и оценивающий, а полный интереса, который он хотел бы скрыть, да не получилось. Сел он рядом с Головиным.

Третий парень, невысокий крепкий метис, устроился сразу за ними. А вот их подругу, которая подсела к нему, я уже разглядеть не успела.

Потому что в кабинет с шумом и смехом ввалилась еще одна компания. И это были те самые гопники, с которыми я вчера столкнулась у киоска с шаурмой: стриженный дегенерат, что цеплялся ко мне, долговязый и еще один без особых примет, которых веселила наша стычка. Ну и «черный капюшон».

Правда, сегодня он был уже одет иначе — в джинсах и черной футболке с принтом. На темных слегка растрепанных волосах блестела влага — на улице, видать, были. Там как раз дождь моросил. Курили, наверное. Или опять за шаурмой бегали.

Я тотчас внутренне напряглась. Это ж надо было мне так катастрофически повезти — оказаться в одном классе с этой гопотой.

— … я ему говорю, — продолжал свой какой-то неоконченный рассказ стриженный, обращаясь по большей части к капюшону. — Ты, сука, у меня сейчас сам это жрать будешь…

Гопники захохотали.

Никита Головин и его друзья-мажорчики переглянулись молча, но красноречиво. С таким лицом примерно какая-нибудь чопорная дама обходит по дуге пьяного и буйного бродягу. Типа противно, мерзко, фу, но связываться — себе дороже.

Ну а эти четверо на мажоров, вроде как, вообще внимания не обратили, но даже в воздухе чувствовалось, что между ними противостояние или вообще вражда. Наверняка на почве классового неравенства.

Зато подружка капюшона оживилась.

— Максим! Садись со мной, а? Физичка же обещала тест. Я сама не сделаю…

— Вон, Кроша тогда лучше позови, — он кивнул на тощего додика в очках и прошел мимо ее парты.

— Ну, Макс… — капризно протянула она.

— Варь, ты же знаешь, я всегда сижу один.

— Ну пожалуйста, только сейчас!

Он ей собирался что-то ответить, но тут увидел меня. Равнодушный взгляд темных глаз тотчас наполнился жгучей ненавистью.

Да что ему надо от меня? Вот его я даже не трогала.

Но, слава богу, ничего говорить он мне не стал. Выразил свой негатив мимикой и прошествовал вдоль прохода к последней парте.

Однако тут подал голос стриженный придурок:

— Оба-на! Пацаны, гляньте, кто тут у нас! Это же вчерашняя Бербери!

Все сразу же опять на меня уставились. Ну, хорошо, не все. Головин лишь холодно мазнул равнодушным взглядом и отвернулся, как и его друзья. Зато подруга Варя аж рот раскрыла. Да и другие девчонки тоже.

— Так ты что, Бербери, в нашу школу перевелась? Новенькая, значит? — непонятно чему радуясь, спросил он. Потом вообще подвалил к моей парте и уселся поверх столешницы, нависнув надо мной. — Слышь, а тебе кто позволил занять это место? Э! Ты разрешения спросила тут сидеть?

Вот и начался цирк, которого я так опасалась. Подперев щеку кулаком, я с деланно-скучающим видом смотрела на его кривляние и намеренно не отвечала ничего. Пусть поговорит сам с собой. Повыступает и отвалит.

— Ты че оглохла?

— Мутный, всё, завязывай, — раздалось за моей спиной. — Достал тарахтеть.

— Макс, да она… — начал было тот, но его заглушил звонок на урок.

И почти сразу в кабинет впорхнула молоденькая физичка.

— Мутовин! — прикрикнула она. — Звонок для кого был? Быстро на место!

А спустя минуту я услышала с задней парты гудение телефона, а затем этот Макс обратился к физичке:

— Ирин Иванна, можно выйти?

— Нет, — отрезала она. — Урок только начался. На перемене надо было все свои дела делать.

Но он все равно поднялся и пошел к дверям.

— Морозов, вернись на место! Я тебя не отпускала! — возмутилась физичка. — Морозов! Я кому говорю!

Он, не реагируя на ее крик, вышел из класса. И тут меня пронзило догадкой. Морозов? Уж не сын ли он того самого Юрки Морозова?