32

Сердце испуганно екнуло, но больше от неожиданности. В крови у меня еще предостаточно было адреналина, чтобы побороть испуг и запальчиво ответить:

— Это я хочу знать, какого хрена? А сначала руку отпусти! — я дернулась. Но куда там! Он сжимал мой локоть как железными тисками.

— Я сказала, руки убери! — повторила я.

Морозов разжал пальцы, но продолжал стоять рядом, слишком близко, чтобы я могла дышать спокойно. Буквально нависал надо мной горой. Заслонял ночное небо. Забивал своим запахом весь воздух. И запах у него был терпкий, какой-то совсем мужской. Я не могла сказать, нравится он мне или нет, но что кровь ударила в лицо — это точно.

— Какого черта ты за мной таскаешься? — грубо спросил он. — Я ведь тебя предупреждал — держись от меня подальше. Не смей ко мне даже приближаться.

— А то что? — с вызовом спросила я. — В «Ласточку» силой увезешь?

— Чего? Ты больная?

— Это ты больной ублюдок! — яростно прошипела я. — Каким же надо быть конченным уродом, чтобы над мальчишкой, который младше и слабее вас, издеваться… даже не один на один, а толпой! Держать силой в какой-то заброшке, избивать, унижать… Сначала трясли из него выдуманный долг, теперь вообще докатились до похищения, твари.

— Ты за языком своим следи, а то сейчас договоришься, — прорычал он.

— Прибереги свои угрозы для слабых и маленьких, ты же только с такими способен тягаться.

— Чего? — повторил Морозов.

— Натравил своих шавок на мелкого пацана и считаешь себя крутым? Смешно! Ты же на самом деле убогий и жалкий. Да вы все такие. Можете только на слабого нападать стаей, как шакалы. И запугиваете, чтобы никто не прознал о ваших пакостях. Чтобы всё было шито-крыто. Трусы потому что…

Морозов вдруг резко и сильно ударил по деревянной стене, к которой меня притиснул. Ударил возле самого моего уха. Видимо, очень хотелось заткнуть мне рот, но стукнуть меня не решился, слава богу. Но и это возымело эффект. Я сразу замолкла. Только дышала учащенно.

Его дыхание тоже было шумным, тяжелым, прерывистым. И злым. Так, словно внутри у него кипело и бурлило, но он сдерживался изо всех сил.

Наверное, только сейчас меня проняло, даже мелькнула мысль: с огнем играю…

— Пошла вон, — процедил наконец негромко, но с угрозой.

— Если думаешь, — сказала я с куда меньшим запалом, — что эта выходка сойдет вам с рук, то…

— Я тебе сказал, скачи отсюда! — прикрикнул он грубо.

И тут же со двора донеслось:

— Ева! Ева, ты где? С тобой все в порядке?

Боря все-таки не уехал, не бросил меня одну, хотя явно боялся. Даже вон отправился меня искать. Что ж, молодец.

— Давай чеши, — произнес Морозов уже без особой ярости, но с каким-то презрением.

Я сделала несколько шагов в сторону двора, откуда доносился Борин голос, потом снова обернулась.

Морозов неспешно удалялся. В темноте я уже мало-мальски различала его силуэт.

— Только попробуйте еще подойти к моему брату, — крикнула я ему в спину.

Этот дровосек, не останавливаясь и не оглядываясь, меня снова послал. Я вышла из темноты проулка и наткнулась на Борю.

— Ты как? Он тебе что-нибудь сделал? Я пока машину поставил, смотрю — тебя нигде нет. Пошел искать… — как будто оправдывался он.

— Все со мной в порядке.

Мы вернулись к машине. Пока ехали, я продолжала клокотать:

— Какие же они подонки! Твари! Трусы! Ну ничего, мы завтра с утра с теткой пойдем в полицию. Пусть ответят за всё…

Боря подвез меня к дому. Остановился у подъезда и, повернувшись ко мне, произнес как будто немного сконфуженно:

— Ева… тут такое дело, короче… не ходите с твоей тетей в полицию. Не надо.

— Почему это?

— Никита звонил, пока тебя не было. Просил передать, что не надо в полицию. И тете своей скажи что-нибудь… что он сам пошел с ними, ну и упал, например…

— Но почему не надо в полицию?

— Потому что это бессмысленно. Что они сделают? Они даже заявление у вас не примут. Для них это обычные пацанские разборки. К тому же никто особо не пострадал.

— Да с чего не примут?

— Да потому что никому это не надо. Для них это пустая возня. Скажут, нет состава преступления или что-то еще в этом духе. Послушай, тебе ведь что главное? Чтобы виновные были наказаны и брата твоего больше никто не тронул, так?

— Ну так.

— Виновных мы сами накажем. Поверь, уж получше, чем в полиции. Накажем так, что не только им, но и другим неповадно будет к нему даже подходить. И к тебе заодно. Серьезно, больше вас никто не тронет. Да уже наказали… не всех, правда. Мутовин сбежал.

— В смысле, сбежал?

— Они приехали потом в «Ласточку», Мутовин и еще кто-то... когда уже нас не было.

— С Морозовым приехал?

— Не знаю.

— В общем, они увидели, что Никита с Пашей и Русланом там… те двоих учат. Ну и сбежали. Мутовин на мопеде же. Но они еще получат свое. От наказания не уйдут, будь уверена.

Я молчала, терзаясь сомнениями.

— Ну и если честно, не надо, чтобы про Никиту стало известно, что он там участвовал… Это мы знаем, что он за твоего брата вписался, а будут болтать, что он тупо в драках замешан, еще кучу лишнего раздуют. Уже такое бывало. А у него же отец… Будут трепать, типа, сынок мэра бандит и всё такое… Короче, нежелательно ему подставляться.

Я не стала упираться. Тут он прав, люди любят сплетничать, что есть, то есть. И в конце концов Головин действительно очень выручил нас сегодня. Если бы не он, Ромку по-прежнему держали бы в той клоаке и продолжали над ним измываться. А мы бы с тетей Ниной бегали по городу и сходили с ума.

К тому же, если он и правда положит конец этой травле — то, что еще надо?

— Ладно, поняла. Но из больницы все равно ведь должны передать инфу?

— Не передадут, — уверенно сказал Боря и снова повторил: — А Мутовин свое получит. Пожалеет еще, что полез к твоему брату… и к тебе…