36

Максим

Головинская компашка живо свалила. Пацаны уже более-менее пришли в себя. А там и Мутный нарисовался. Шел, заметно припадая на правую ногу. Я не успел его спросить, где он прятался, как этот тут же начал скулить:

— Там какая-то труба, сука, торчала… капец… думал, вообще ногу сломал… встать не мог…

— Ссыкло ты, Мутный, — пытаясь хоть немного очистить грязь с одежды, процедил Костян Калугин. — Кинул нас… Нога у него. Гуню вон подпалили…

— Да че сразу ссыкло? — возмутился Мутный. — Если б кинул, домой бы пошел. А я вообще-то за Максом ездил. Если б я Макса не привез, что бы щас с вами было? Спасибо бы сказал…

— Я и скажу. Только Максу. А ты — ссыкло.

— За базар щас ответишь, — подался к нему Мутный.

— Всё, заткнитесь оба, — мало-мальски отряхнувшись, пресек их я. — Домой меня вези.

— Конечно. Пошли, — подхватился Мутный.

— А мы как будем выгребать? — спросили пацаны.

— Как сюда притащились, так и обратно выгребайте, — сорвал я злость на пацанов. Да потому что все они хороши.

Мутный довез меня до дома. Попытался что-то задвинуть про Головина и Бербери, но я его послал. Хватит с меня.

Утром проснулся с таким ощущением, будто меня переехало поездом. Ломило всё. А в зеркало вообще зря посмотрел — даже синяк сверху никогда таким красавчиком не был.

Плюнул на школу и завалился спать дальше. Проспал до обеда и то встал лишь потому, что надо было ехать за лекарством для ба. Погуглил, сколько оно стоит, и припух.

Нацепив темные очки и надвинув капюшон поглубже, я потащился в пиццерию клянчить у менеджера аванс. Тот дал, но так, будто свои кровные от сердца оторвал. Да пофиг, в принципе. Деньги есть и ладно.

Купил в аптеке этот золотой препарат и оттуда поехал в больницу. Передал всё врачу, но к ба заходить уж не стал. С таким портретом к ней показываться нельзя, иначе ей никакие лекарства уже не помогут.

Хорошо, что на следующий день — выходные. Думал, отлежусь как раз, оклемаюсь. А вечером ко мне пришла Варька Рукавишникова. После того случая с Головиным она теперь за мной хвостом ходит.

Вообще, мы с ней дружим чуть ли не с детского сада, как и с Мутным. Раньше они жили в нашем дворе, в таком же двухэтажном доме напротив.

Мать Мутного частенько оставляла его у нас на ночь, когда работала в ночную смену — она медсестра. А когда ба бывало плохо, она помогала ее выхаживать, уколы делала. Ну а Варькина мать подкармливала всех — она заведующая заводской столовой.

Потом их дом признали аварийным и расселили. Варька плакала, когда они переезжали, хотя от ее нового дома до нас — десять минут неспешным шагом.

Сейчас, конечно, такой близкой дружбы между нами уже нет. Интересы разные и вообще со временем вечно напряг. Но я к ней отношусь как к младшей сестре и готов за нее порвать любого.

— Ах! — увидев меня, воскликнула испуганно Варька и прижала руки ко рту. — Это кто тебя? Это вот Головин… ну то есть его Барбос? Мне Мутный рассказал, но я не представляла, что вот так всё… Больно?

Она потянулась ко мне.

— Все в порядке, — отвел я от себя ее руки. — А Мутному лишь бы языком трепать.

— Но он же не кому-нибудь, а мне! Да я бы и без него все узнала. Эта московская выскочка сегодня набросилась на Костика Калугина при всех. Типа, мало ему досталось. Костик ее послал матом, так Томашевский подскочил. Вступился за их новую подружку. А Головин сказал, мол, извиняйся перед Евой или вчерашнее повторится. И представляешь, Калугин извинился! Видел бы ты ее физиономию в тот момент. Пока он извинялся, она смотрела на него как на грязь под ногтями. И ухмыльнулась с таким ликующим выражением.

В груди тотчас поднялось тяжелое давящее чувство. Видать, уже рефлекс на нее.

Варька, помявшись, продолжила неуверенно:

— Про тебя они тоже плохо говорили. Высмеивали. Ну типа ты раны зализываешь, как побитый пес… ну и еще всякие оскорбительные слова… А она сказала, мол, так тебе и надо. Получил свое. Радовалась овца… И про пса это она тебя так назвала.

— Да пофиг, — бросил я. Хотя, конечно, это не так. Внутри так зажгло, будто там кислота разлилась. Ну ничего, она тоже свое получит.

Варька прошла на кухню, по-хозяйски заглянула в пустые кастрюли, затем — в холодильник. Ничего интересного не нашла.

— Максим, как ты живешь? У тебя же шаром покати. Блин, я дура! Надо было из дома принести. Мать тащит и тащит с работы, потом орет, что мы ничего не съедаем, все портится. Ну давай я что-нибудь по-быстрому приготовлю?

— Как хочешь, — пожал я плечами.

Она взялась чистить картошку.

— Я рассольник сварю. Видела у вас там перловку и соленые огурцы. Будешь?

— Валяй. Я всеядный.

Помолчав, она вдруг спросила:

— Макс, а как ты думаешь, она красивая?

— Кто? — зачем-то вдруг притворялся, что не понял, о ком она.

— Ну коза эта. Габер.

— Что за глупости ты спрашиваешь?

— Ну... мне просто интересен твой мужской взгляд на женскую красоту.

— Варь, не грузи меня всякой фигней. А про нее я вообще не хочу говорить.

— Ну, хорошо, — вздохнула Варька. Но все равно сообщила: — А она, по ходу, с Боренькой замутила. Они все перемены вдвоем...

— Да мне-то какая разница! — не сдержал я раздражения.

— Ладно-ладно, всё, замолкаю.

Я еще немного посидел на кухне, наблюдая, как она хлопочет, и потихоньку остывая. Потом перелег на диван и уснул.

А проснулся оттого, что она гладит меня по лицу.

— Бедненький… — жалостливо протянула Варька, а меня чуть не перекосило от этого.

— Да все со мной нормально, — сердито буркнул я.

А потом Варька вдруг взяла мою руку, поднесла к губам и поцеловала сбитые костяшки.