46

Кто бы мне сказал два часа назад, что я чуть ли не с радостью напялю на себя чужие ношенные шмотки, еще и не первой свежести, я бы тому ответила: «Лечитесь».

А теперь как бы мне самой лечиться не пришлось, подумала я, выстукивая зубами азбуку Морзе и натягивая толстый свитер. Штаны мне пожертвовал пацан из десятого, не такой уж высокий и толстый, но я в них утопала. Зато начес приятно грел ноги. Я подняла их повыше, едва ли не до самой груди, и затянула ремнем, который сняла со своих джинсов. Штанины заправила в нежно-розовые шерстянные носки Сороки. Ну а вместо обуви мне дали резиновые шлепанцы.

Оглядела себя — хоть сейчас на подиум. Впрочем, с нынешней высокой модой я туда прекрасно впишусь.

В дверь коротко и громко стукнули, но не входили, пока я не разрешила.

— Чего тебе? — грубо спросила я, увидев, что это опять Морозов. Он тоже уже переоделся — в свою же черную толстовку, джинсы и шлепанцы.

— Выпей. Это горячий чай. — Он поставил на тумбочку большую дымящуюся кружку.

— Какой ты заботливый, я сейчас расплачусь от умиления, — едко сказала я исключительно из вредности. Потому что поверил этой дуре Сороке.

Морозов сверкнул глазами, но снова проявил чудеса выдержки.

— Выпей, — повторил жестко и вышел.

Чай был обжигающий, тошнотворно сладкий и пах какими-то половыми тряпками. Но я все равно, кривясь и морщась, осилила больше половины кружки и, между прочим, согрелась.

А затем снаружи донесся шум, громкие возгласы, спор. Я вышла на крыльцо. Чуть в стороне у торца барака собрались наши, а на них, точнее на Морозова, орал физрук, красный от гнева.

— Почему не дошли до финиша? Максим, я тебя спрашиваю! Где потерялись? Вы понимаете, что провалили соревнование? Сами опозорились и меня опозорили!

— Это всё из-за новенькой! — выступил пацан из параллельного, знать не знаю, как его зовут.

И тут же все подхватили и начали кричать наперебой, как я всех подвела. И это притом что здесь не было Сороки и Калугина. Руслана, единственного, кто мог бы за меня вступиться, тоже поблизости не наблюдалось.

— Да! Она отстала, где-то шарилась по лесу… Потом Макс увидел, что ее нет, и нам пришлось вернуться назад… А она же еще и Варьку обвинила. И вообще драку устроила…

Я подорвалась к ним — вот физруку сейчас всё и расскажу. И про то, что Сорока утащила канат, и про то, что Морозов толкнул меня в реку. Но эти дурацкие огромные шлепанцы, как назло, слетели с меня, оставшись на ступенях, а сама я чуть не упала. Еле устояла на ногах.

А затем услышала, как Морозов на кого-то прикрикнул:

— Да хватит уже повторять эти глупости! Что вы заладили? Нечего на нее валить, — потом обратился к Дмитрию Григорьевичу: — Серьезно, Габер тут ни при чем. Это я виноват. Мой косяк. Не проследил. Оставил ее. Не подумал.

— Максим, да как так-то? — разочарованно поцокал физрук. — Не ожидал от тебя. Думал, можно на тебя положиться. А ты меня подвел. Всех нас подвел.

Я приостановилась в растерянности. Помешкав, вернулась в барак.

Потом нажалуюсь.

* * *

В дальнейших соревнованиях я не участвовала. Только болела — чего тоже, кстати, совершенно от себя не ожидала. Это как зараза. Во время эстафеты все вокруг кричали в поддержку своих школ, а я… ну нет, не кричала, но очень хотела, чтобы победили наши. И обрадовалась, когда наши и правда победили.

Морозов бегал в своих еще непросохших кедах, а я так и ходила в чьих-то тапках, время от времени из них выскакивая. Все Сорокины носки затоптала. Так ей и надо.

После эстафеты нам дали немного передохнуть. Ко мне подошел Руслан.

— Никита задерживается. Что-то у него там с машиной... Но я другое хотел сказать. Когда мы были на базе, ну, когда вы переодевались, Рукавица с Калугиным что-то втихаря перетерли и пошли куда-то в лес. Я — за ними без палева. И, прикинь, они вернулись к оврагу и спустили канат...

— Скажи это Морозову! — попросила я.

Руслан нахмурился.

— Ну нет, буду я ему еще что-то объяснять. Кто он такой? И ты не должна перед ним оправдываться. Пошел он. Какая разница, что думает какой-то отброс? Мы для себя знаем, что виновата Рукавишникова. С нее и спросим.

— Да при чем здесь оправдываться?

Но меня прервали. По громкоговорителям всех снова позвали на стадион, объявив завершающий этап соревнований — перетягивание каната. Так что, не договорив, мы с Русланом потянулись за остальными к месту сбора.

Этот последний этап оказался самым увлекательным. В нем участвовали всего четверо от каждой школы. И вот это действительно было зрелище!

Морозов, Руслан Булатов, Калугин и пацан из одиннадцатого «Б» выступали от нас — все спортивные, но довольно худощавые. А со стороны противников — как будто по массе отбирали. Трое из четырех точно весили под центнер. Несправедливо!

Наши сначала чуть не уехали за линию вместе с канатом, когда по свистку судьи эти три толстяка рванули его на себя. Потом собрались, натужились, частично вернули позиции. Они, бедные, стали аж багровыми от напряжения. Взмокли моментально. У Морозова — он разделся до футболки — вены на руках вздулись как веревки, а бицепсы казались высеченными из камня.

Мы обступили их, выкрикивая: давай! Давай! Еще чуть-чуть! Молодцы!

Толстяки, которые так мощно стартанули, потом, видать, начали сдавать, или же у наших открылось второе дыхание, но потихоньку парни стали перетягивать. А затем последний рывок — и победа!

Мы тут же кинулись к нашим с радостными воплями. Особенно Морозова все норовили обнять или похлопать по плечу.

— Ураааа! Какие вы молодцы! Красавчики!

Я вдруг поймала себя на том, что тоже радостно кричу и подпрыгиваю. И тоже бросилась к парням. Затем столкнулась взглядом с Морозовым, к которому в каком-то неосознанном порыве подскочила вместе со всеми, и тут же опомнилась. Смутившись, резко остановилась и подошла к Руслану. Легонько его приобняла.

— Поздравляю, — с улыбкой сказала я, все еще чувствуя на себе горящий взгляд Морозова. — Вы — самые крутые!