52

Ева

Дома я почему-то совсем расклеилась. Даже поесть нормально не смогла — аппетит вдруг пропал. Хотя вчера вечером и ночью там, на базе, готова была от голода слона съесть. Утром тоже живот подводило. А когда приехала, тетя Нина усадила меня за стол, положив целую тарелку бигуса, я смогла осилить буквально пару ложек, и меня замутило. А в душе так вообще чуть в обморок не грохнулась. Вдруг потемнело в глазах, и всё поплыло.

Матери я сказала, что страшно устала, и прилегла немного поспать. Проснулась — за окном уже темень.

— Ну ты даешь! Весь день проспала, — сообщила мать. — И я тут не знала, куда себя деть. Даже телевизор не могла включить, чтобы тебя не будить. Ночью-то что теперь делать будешь?

Однако я всего полчаса послонялась по дому, посидела с Ромкой в его комнате и снова улеглась.

В воскресенье мы все вместе ездили на кладбище — там похоронены родители матери и тети Нины. Мои бабушка и дедушка. Я недомогала, но мне очень хотелось там побывать. Мы с Ромкой и тетей Ниной немного прибрали на их могилах. Сгребли листья, протерли надгробия. Выбросили старые цветы, поставили новые. Мать стояла в стороне в темных очках и замотанная в платок — это, я так поняла, чтобы ее никто не узнал.

Всю обратную дорогу тетя Нина рассказывала нам с Ромкой всякие случаи из их детства. Было интересно, правда мать все время фыркала или спорила, что было все не так.

Легли мы рано, и я проспала как убитая до самого утра. Но почему-то в понедельник все равно встала какая-то уставшая и разбитая.

— Плохо выглядишь, — сказала мать. — Случайно не заболела?

Она протянула руку к моему лбу, но я уклонилась. И на ее предложение остаться дома, отдохнуть, посмотреть с ней вместе какой-нибудь сериальчик, категорически отказалась. Приболела я или нет, но сидеть с ней в одной комнате — это настоящая пытка для моей нервной системы, которая и так не железная.

А еще я вдруг поняла, что меня тянет в школу. Это было какое-то неосознанное, странное и необъяснимое желание. Хотя, если уж совсем честно, то все-таки объяснить я его могла — мне просто хотелось увидеть Морозова. И это при том, что я на него злилась. Из-за Сороки.

Он ведь теперь знал, какая она подлая и пакостная, а все равно и в автобусе с ней сидел, и потом вместе шли, и рюкзак ее нес. Мне обидно…

Но и увидеть его почему-то хотелось, так что в груди чувствовала волнение. Это, конечно, что-то новенькое.

Мы шли с Ромкой в школу, он о чем-то болтал, а я только и думала: интересно, Морозов со мной сегодня поздоровается или нет?

До этой поездки на спартакиаду он ни то что со мной не здоровался, он смотрел на меня исключительно с ненавистью. И либо игнорировал, либо хамил. Но ведь там между нами что-то изменилось? Или я себе лишнего напридумывала? Если он не поздоровается, я расстроюсь. Нет, очень расстроюсь.

— Ева, ты меня слышишь? — спросил Ромка, тронув меня за локоть. — Какая-то ты сегодня не такая.

Я хотела ему ответить, что все нормально со мной, как увидела «замечательную» компашку: Сороку, Мутовина, Калугина, ну и… Морозова. Они подошли к школе раньше нас и теперь стояли на крыльце. Болтали, смеялись.

У меня моментально испортилось настроение, и внутри как будто всё опустилось. Лучше бы я вообще не пошла сегодня в школу, как предлагала мать.

Я не хотела на них смотреть, заранее настроилась, состряпала равнодушное выражение лица, но, когда мы поднимались по ступеням, нечаянно скосила глаза на Морозова. Это вышло как-то само собой и вообще против моей воли.

Мы встретились с ним взглядом, и сердце — оно теперь стало как сверхчувствительный датчик — тут же дрогнуло и ускорило темп. И вдруг Морозов улыбнулся. Совсем слегка, еле-еле, но от него и такая улыбка — это нечто из ряда вон. Тем более он улыбнулся именно мне. А потом еще и сказал: «Привет».

Я немного растерялась от неожиданности, но успела увидеть, как вытянулось лицо у Сороки и как перекосило Мутного.

В школу я зашла уже, ликуя в душе. Радостно попрощалась с Ромкой до вечера и бодро пошагала на физику, она у нас была первым уроком. И ничуть не огорчилась оттого, что в классе меня встретили, мягко говоря, не слишком дружелюбно. Ничего не высказывали, конечно, но пялились, как будто я — самый гадкий человек на свете и одним своим появлением осквернила кабинет физики. Ясно, что Сорока постаралась, а эти все как бараны. Ну и плевать.

Однако вот я докатилась! Простое «привет» от гопника и хама Морозова вызвали у меня такой мощный прилив эндорфина, что я еле сдерживала губы, которые таки норовили расползтись в бессмысленной улыбке.

А потом зашли Никита с Борей и Руслан с Вероникой, и все сразу уткнулись в свои телефоны или в учебники. И больше на меня никто не косился. Я была им рада — после спартакиады, где все ополчились против меня, и я чувствовала себя каким-то изгоем, сразу стала ценить их компанию и доброе отношение.

— Привет, — поздоровался Никита. — Ну как посоревновались? Жаль, что приехать не вышло. Но Руслан рассказал про ваши приключения.

Я поддакнула, мол, да, без приключений не обошлось.

— Рукавишникова зря это сделала, — многозначительно произнес Головин. — Как говорит мой отец, совсем берега попутала. Ну что ж, ей же хуже. Будем учить ее уму-разуму.

Он улыбнулся мне, а у меня по коже пробежал холодок. Я сразу вспомнила, как «учили» Мутного. Но потом в класс вплыла Сорока с такой противной физиономией, что мне самой захотелось ее проучить. Своими руками. Прямо тут же в классе. Она еще и рассказывала девчонкам нарочито громко, как вчера весь вечер пробыла у Морозова дома. Приготовила «обалденную» лазанью. И Морозов с его бабушкой всячески ее нахваливали. Как мне хотелось заткнуть ей рот, кто бы знал!

А сам Морозов пришел со звонком. Зато проходя мимо моей парты, снова посмотрел на меня и снова еле заметно улыбнулся. И всё, до конца урока я сидела в полуэйфории, уже особо и не копаясь в себе, почему такая реакция на этого «дровосека».

А после третьего урока мне вдруг стало совсем плохо. То бросало в жар, то, наоборот, знобило. Кости начало ломить, а мышцы ныли.

Испытывать свою выносливость я не стала. С четвертого урока отпросилась домой.

Боря вызвался меня проводить. И хорошо, потому что меня аж качало из стороны в сторону. Уже дома тетя Нина всучила мне градусник. И уже через пару минут набежало тридцать восемь с половиной.

— И где тебе так угораздило? — всполошилась мать.

— Не знаю, — сипло ответила я, хотя прекрасно знала. Наверняка это сказалось «купание» в холодной реке. Привет Морозову. Но странно — именно за это я на него ни капли не сердилась.

Тетя Нина вызвала скорую. Та, на удивление, приехала быстро. Мне всадили какой-то укол, после которого меня опять сморило. А вечером к нам нагрянули гости. Головин и Боря…