55

Максим

Я вернулся домой после тренировки около десяти часов вечера. Ба уже спала, из приоткрытой двери ее комнаты на всю квартиру разносился храп. В больнице она привыкла к режиму, и теперь вставала ни свет ни заря и засыпала тоже рано. Вчера вообще прямо в кресле перед теликом уснула, еще девяти не было. Правда, я ей от души накапал успокоительных, ну или что она там пьет, может, поэтому так отрубило.

Но тут Варьке «спасибо». Совсем не умеет язык за зубами держать. Притащила нам вчера какой-то пирог — сама приготовила. Вкусный, конечно, но пока пили чай, она стала жаловаться ба на Габер. А для нее это как красная тряпка.

Я под столом легонько пнул Варьку, чтоб заткнулась, но она даже не въехала — отодвинула ногу подальше и продолжила рассказывать, какая Габер дрянь.

Ба, разумеется, с пол-оборота завелась. Давай рассказывать в десятый раз, как Габер нахамила ей в магазине, и как ее мамаша тут фестивалила в юности и сломала жизнь отцу.

— Это ж надо такой беде случится! Принесло опять сюда эту поганку. Столько наворотила и осталась безнаказанной! И эта девка ее — вся в мать свою беспутную и наглую!

Ба кипятилась, и пока ее снова не стукнул криз, я дал ей капель побольше. Потом пошел Варьку провожать.

— Нахрена ты ей про Габер напела?

— Ну а что? Баба Маша спросила, как дела.

— А у тебя, кроме Габер, нет других дел?

— Максим, ты все время ее защищаешь! — Варьку снова повело не туда. Она начала всхлипывать. И я психанул.

— Что ты опять несешь всякую ересь? Никого я не защищаю. Ты сама не видишь, как ба реагирует на нее? Нахрена ты ее раскочегарила? Хочешь, чтобы она снова в больничку уехала?

Варька раздумала плакать и виновато пробормотала:

— Прости, я не подумала.

Я молча проводил ее до дома и пошел обратно. Она уговаривала зайти, но я отказался.

— Не, завтра в школу. Выспаться хочу.

Пришел домой, помог ба перебраться на кровать, а сам еще долго не мог уснуть. Опять думал про Габер. Она как заноза засела внутри — все время про нее думаю. Пока был на смене — разгружал товар, а в голове вертелось по кругу: то, как она плакала, то, как смотрела на меня, то, как прошептала: «Спасибо, Максим». Я бы, может, и хотел о ней не думать, но мысли сами лезут в голову. А когда лежу в темноте — и вовсе спасу нет. Уснуть не могу. И сердце колотится, аж в груди тесно.

В понедельник шли с пацанами в школу, и я как бы невзначай стрелял глазами по сторонам. Высматривал Габер. Сразу заходить не стали, решили постоять на крыльце перед уроками. Вспоминали спартакиаду, что-то еще обсуждали, Варька крутилась с нами, а я то и дело поглядывал за ворота.

— Макс, че вечером делаешь? — спросил меня Мутный. — Может, погоняем?

— Не, у меня же тренировка сего… дня, — на миг запнулся я, потому что отвлекся. На нее. Наконец она показалась из-за поворота. Шла не одна. С кем? Издали и сквозь листу не очень было видно. С Боренькой, поди. Томашевский вечно возле нее трется. Даже к автобусу в субботу прискакал ее встречать. Интересно, у них что-то есть? Да, конечно, есть. Не просто же так он…

Изнутри поднялось что-то едкое. Я даже отвернулся, не стал больше смотреть.

— Как баба Маша себя чувствует? — спросила Варька.

— Нормально, — ответил я мрачно.

— Прости, я вчера ступила…

Я отмахнулся, типа, ладно, проехали. А потом увидел, что Габер идет со своим братом. И вроде сразу попустило, но в то же время сердце вдруг опять затрепыхалось.

Она пересекла двор с видом королевы, поднялась по ступеням. А я загадал: посмотрит — не посмотрит? Посмотрела. У меня тут же невольно растянулся рот в улыбке. И она улыбнулась в ответ…

— Славко нарисовался! Видели? — сказал Мутный. — Макс, слышишь? Этот мелкий чмошник…

— Оставь пацана в покое, — оборвал я его. — Чтоб я больше про него от тебя не слышал. Понял?

— Да ты чего, Макс? — замямлил Мутный. — Он же…

— Я серьезно, Мутный! — прикрикнул я на него. — Больше к нему не лезь. Или тебе втащить надо, чтобы понял?

Пацаны припухли, явно не ожидая такого наезда, а Варька таращилась на меня так, будто вот-вот снова заведет свою шарманку про то, как мне нравится Габер.

— Ладно, мне к физруку заскочить надо, — бросил я им и зашел в школу.

На самом деле мне просто хотелось немного побыть в одиночестве. Дух перевести, с мыслями собраться. Так-то я и сам от себя не ожидал такой резкой вспышки. Неловко как-то вышло. Может, прогулять первый урок? Но потом вспомнил, что она мне улыбнулась, и сразу отлегло…

Я, наверное, за три урока все глаза смозолил об ее спину и затылок. Иногда она сидела в пол-оборота, и мне казалось, что она тоже смотрит на меня боковым зрением. На переменах, правда, Томашевский от нее ни на шаг не отходил. Поэтому я выходил из класса, возвращался только со звонком. А на четвертом уроке ни ее, ни Томашевского не было. Он потом вернулся, а Габер так и не пришла. И не спросишь ведь ни у кого, где она, почему ее нет…

* * *

Стараясь не шуметь, я прошел на кухню. После тренировки всегда аппетит зверский. Ба нажарила котлет и оставила их на плите. Я поел, даже не подогревая. Потом отправился к себе.

И снова началось…

Почему Габер ушла? Неужели заболела? На третьем уроке она пару раз ложилась на парту, как будто ей сидеть тяжело. Или, может, просто какие-то срочные дела возникли?

Я завалился на диван, немного повтыкал в телефон, пролистал фотки со спартакиады, но Габер там почти не было. Лишь на двух кадрах засветилась и то в неудачных ракурсах. Лица не видно. Зато Варька почти везде. Я открыл телегу, почитал, что пишут, пока не начало клонить в сон. Но едва я положил телефон на прикроватную тумбочку, как он издал короткий гудок. Пришло новое сообщение.

Я взглянул на экран — и сразу сон как рукой сняло. Сообщение прислала она. Габер. Перед спартакиадой Дмитрий Григорьевич собрал у всей команды номера. И я сохранил ее контакт, абсолютно уверенный, что никогда в жизни не позвоню и не напишу ей. Ну и она мне — тем более.

И вдруг такое…

Ну, конечно, я разволновался. Открыл смс, но вообще ничего не понял.

Собственно, никакого сообщения и не было. Просто геолокация какая-то. Вроде, кладбище. И что это значит? Зачем оно мне?

Пока я тупил, она отправила еще одно. На этот раз фотку. Темную, мутную. Я вгляделся получше, и до меня дошло — на снимке была Варька, сама на себя не похожая. Мокрая, перепуганная, вывалянная в грязи, в глазах застыл ужас.

Где это она? Что с ней?

Стал звонить по очереди ей и Габер. Но последняя была недоступна, а Варька не брала трубку.

Мелькнула догадка: не хочет ли Габер этим сказать, что Варька сейчас на кладбище сидит в какой-то яме? То есть… в могиле? И как-то сразу понял, что так и есть. И как она там оказалась — тоже, в общем-то, догадался.

Я резко подскочил, вызвонил Мутного. И весь извелся, пока его ждал. Еще раз сто позвонил обеим, но без ответа.

Он подъехал минут через двадцать. Тихо, чтобы не разбудить ба, я вышел из дома.

Ехали мы долго. Скорее — тащились. Но в дождь особо и не разгонишься, нас и так пару раз занесло.

Наконец Мутный остановился у ворот кладбища.

— Макс, слушай, может, еще кого позовем? — задержал он меня. — Что-то стремно мне. Вдруг там Головин со своими нас поджидает, и эта фотка — просто замануха? Сам подумай, с чего бы Бербери тебе ее присылать? Она ведь их подружка. А Варьку так вообще ненавидит. Макс, ты как хочешь, но я чую, что здесь засада…