62

На следующий день меня навестил Боря. Мы вышли с ним во двор. Он предложил прогуляться, но после болезни я все еще чувствовала ужасную слабость во всем теле, и малейшие физические нагрузки меня тут же выматывали. Так что мы засели с ним в беседке на детской площадке.

— Как себя чувствуешь? — спросил он с таким лицом, будто это всего лишь прелюдия к какому-то неудобному разговору.

— Ну так, — неопределенно пожала я плечами. — Бывало и лучше.

— Мне очень жаль…

— Да ладно, это же временно, — ответила я, кутаясь в шарф. Меня слегка морозило, хотя погода стояла на удивление хорошая, солнечная.

— Ева, меня тут Никита просил… — Боря замялся. — В общем, пока ты лежала в больнице, Рукавишникова стуканула директору, что ее чуть не похоронили на кладбище. Точнее, ее мать в школу приходила ругаться. Нас всех Рукавица не стала сдавать, потому что боится Никиту. Но всё свалила на тебя. Якобы ты кого-то подговорила, чтобы они эту дуру привезли на кладбище, ну и так далее…

— Прекрасно, — пробормотала я. — И зачем я только Моро…

Я осеклась. Посмотрела на Борю, но он был весь в своих переживаниях.

— Маму твою в школу вызывали, но она не пошла. Я ей звонил… ну, по просьбе классной. А она сказала, что не хочет никуда идти. И не пошла.

— Да? Хотя это в ее репертуаре. Но она мне даже ничего не сказала.

— Может, не хотела тебя тревожить.

— Ну да, — хмыкнула я. Скорее, она не придала этому никакого значения. И благополучно забыла. Все, что не касается ее напрямую, для нее абсолютно неважно.

— Пока вроде все затихло. Но, боюсь, завтра ты придешь в школу, и может начаться по новой… Не факт, конечно, но вполне могут к директрисе подтянуть.

— И что просил передать Никита? Чтобы я героически взяла всю вину на себя? И о вас не заикалась?

— Нет! — вскинулся Боря. — Конечно, нет! Никита передал, чтобы ты шла в отказ. Категорически. Если спросят, говори, что ничего такого в помине не было. Рукавишникова всё сочинила. А с ней Никита сам уладит.

* * *

Утром я шла в школу через не могу. И не столько из-за Никиты, Сороки и всей этой возни вокруг нее, сколько из-за Морозова. Я сама не ожидала, что его слова так сильно меня ранят.

И как бы я себя ни уговаривала, что мне плевать на него и его мнение, и пусть он думает, что хочет — это не помогало. Каждое его слово рвало душу. И взгляд, полный презрения и ненависти, до сих пор стоял перед глазами.

Ромка что-то беспечно рассказывал, я, не слушая, кивала, а потом бросила взгляд на крыльцо, и внутри всё сжалось. Морозов был там! Стоял с другими, с Мутным, с Калугиным, с парнями из 11 «Б».

«Я его не вижу, его нет, мне на него плевать», — сделав равнодушное лицо, твердила я мысленно, пока подходила к школе, пока поднималась по ступеням, пока проходила мимо них. Даже не взглянула на него ни разу. Правда сердце так и рвалось из груди.

Мы сдали в гардеробе куртки и попрощались с Ромкой до вечера. Я поднялась на второй этаж, подошла к кабинету физики и на миг замерла. Оттуда доносились возгласы, чей-то бубнеж и визгливый смех Сороки. Век бы его не слышать.

И тут за моей спиной раздался голос Морозова:

— Что стоишь, не заходишь?

Я обернулась, стрельнула в него злобным взглядом и сразу зашла.

Все в классе тотчас уставились на меня. Разговоры резко смолкли. А затем стали шушукаться. Меня и так тут не любили, а после россказней Сороки вообще, наверное, считают исчадием ада. Во всяком случае смотрели на меня так, будто я — ходячая инфекция. Разве что в стороны не шарахались. Ну и плевать.

Я уселась за свою парту с независимым видом. На проходящего мимо Морозова опять ноль внимания. И так теперь будет всегда.

Он поздоровался с кем-то из парней за руку и сел на свое место и стал прожигать мне затылок. Чем угодно могу поклясться. Я совершенно точно это чувствовала. Ну и немного видела боковым зрением, когда сделала вид, что смотрю на Чуму.

Постепенно класс оживился. Я же почти до самого звонка сидела как истукан. Лишь когда в кабинет вошли Никита, Боря, Руслан и Вероника, ответила на их приветствие.

— С возвращением, Ева, — улыбнулся одними губами Никита, а взгляд пронзил таким холодом, что я невольно занервничала.

Физичка снова устроила нам тест, на этот раз четвертной. Я разделалась с ним уже к середине урока и сидела скучала: то смотрела в окно, то бездумно чертила на полях всякие узоры. Потом подняла руку и попросила разрешения выйти.

Уборная находилась на этом же этаже, только в конце коридора. На кафельной стене кто-то черным маркером написал «ММ» и заключил в сердечко со стрелой. Я почему-то сразу подумала про Морозова. Наверняка Сорокино творчество.

Я помыла руки, вытерла их собственным носовым платком — в этой школе даже бумажных полотенец не имелось.

Затем вышла из уборной и сразу напоролась на немигающий взгляд Морозова. Он стоял напротив двери и подпирал стенку, сунув руки в карманы брюк.

Наверное, тоже вышел следом за мной. А теперь вот поджидал. Но зачем? Что ему еще от меня надо?

Замешкалась я лишь на несколько секунд и то от неожиданности. Но быстро вспомнила, что он для меня больше не существует, и устремилась прочь. Но не тут-то было — Морозов отлепился от стены и два шага меня догнал.

— Подожди, сказать хочу…

Я и не подумала останавливаться. Наоборот, прибавила шагу. В такт сердцу, которое тут же начало колотиться как безумное.

— Подожди, — не отставал он.

Да что ему от меня надо? Неважно. На его слова я демонстративно никак не отреагировала, продолжая идти вперед. Правда бездумно. Потому что зачем-то свернула на лестницу, хотя собиралась вернуться в кабинет физики. И там он меня схватил за локоть и развернул к себе.

— Да постой ты!

— Что тебе от меня надо? — прошипела я, выдернув руку.

— Ну, поговорить… — он хмурился, но не сердито, а как будто был в смятении или растерянности. Зато я была сердита или обижена. Или и то, и другое.

— Еще не всё тогда сказал?

— Не всё.

— Какая жалость, — съязвила я.

— Тогда… — он замялся, подбирая слова. — В общем, я погорячился. Я потом подумал…

Я хмыкнула, и взгляд его тотчас недобро полыхнул. Уже не так неуверенно, а даже, скорее, раздраженно Морозов добавил:

— Думаю, ты и правда хотела помочь Варьке. Я сделал неверные выводы тогда.

— И? Мне теперь расплакаться от счастья?

Морозов гневался всё сильнее, но пока сдерживал себя. Хотя видно, что уже с трудом. Желваками так и играл, когда сжимал челюсти. Ну а чего он хотел? Я там еле на ногах стояла, а он меня помоями облил, даже слушать не стал, а теперь буркнул, мол, погорячился он, и всё? Я должна радоваться? Нет уж, я ему не Сорока.

— Извини, — процедил он.

— Извиняю, — ответила я намеренно свысока. Я знаю, такое бесит.

— Теперь, надеюсь, всё сказал?

— Всё! — рявкнул он и стал быстро спускаться с лестницы. Но почти сразу развернулся и поднялся снова. Не поднялся, а взлетел через две ступени. Притиснул меня к стене, яростно сверкая глазами.

Честно, я слегка дрогнула внутри.

— Ну почему ты такая? — выпалил мне в лицо. — С тобой по-человечески вообще нельзя!

— Какая такая? — с вызовом спросила я, собираясь сделать то, чего делать категорически не хотела: припомнить ему все обиды. Но тут прозвенел звонок с урока…