64

— Добрый день! — поздоровался Головин вкрадчиво. — Ирина Анатольевна, разрешите?

— Что ты хотел, Никита? — подняла на него глаза директриса.

— Хотел внести ясность в ситуацию, — невинно улыбнулся он.

Никита сейчас выглядел таким пай-мальчиком, прямо хоть сразу фотографируй и на доску почета. Хотя он и так уже там.

— Мы тут вообще-то… — директриса в замешательстве посмотрела на мать Сороки, которая недовольно поджала губы. — А что именно ты хотел сказать? Это не подождет?

Головин без приглашения прошел и сел рядом со мной.

— Я слышал о том, что случилось с Варей. Очень ей сочувствую, мы все ей сочувствуем, — произнес он таким искренним тоном, что даже я бы поверила. — Это ужасно, конечно. Но слава богу, что все закончилось нормально. В том смысле, что Варя осталась цела и невредима. Ведь могло быть гораздо хуже.

— О чем я и говорю! Могло! Чудо просто, что ее нашли Максим с Сенькой. А то бы… я даже представить боюсь, что стало бы с моей девочкой, — не удержалась мать Сороки, даже не понимая истинного посыла Головина.

Зато Сорока прекрасно его уловила. От нее разило таким бешеным страхом, что удивляюсь, как этого не замечали ни директриса, ни Петраш, ни ее мать. По-моему, она даже слегка подрагивала.

— Но есть один нюанс, — продолжал Головин. — Все говорят, что в этом виновата Ева Габер. Якобы это она подбила каких-то людей на это преступление.

— Естественно, она! — мать Сороки пронзила меня злобным взглядом. — Варя ее видела.

— Но этого не может быть, — с невозмутимым видом возразил ей Никита. — В тот день Ева была очень больна. Она даже с уроков отпросилась, потому что заболела. Кажется, тебе и скорую вызывали, да, Ева?

— Было такое, — подтвердила я.

— Тем же вечером мы с Борей Томашевским навестили Еву. И просидели у нее допоздна. Ее мама тоже там была, поила нас чаем. Так что Ева никак не могла в тот вечер орудовать на кладбище. Она ходила-то еле-еле. Варя, возможно, ее с кем-то путает?

Никита обратился к Сороке чуть ли не ласково:

— Варя, ты не могла ошибиться?

Сорока подняла на него затравленный взгляд.

— Никита, ты уверен? — уточнила директриса.

— Конечно. В любом случае, все это легко проверить. В скорой ведь остаются сведения о вызовах: когда, где, кто, в каком часу.

— Варвара, что на это скажешь?

— Наверное, я ошиблась, — пролепетала Сорока.

— Что-о?! — взвилась ее мать. — Ты же сказала, что это точно она!

Губы у Сороки растянулись и поползли вниз, будто она сейчас расплачется.

— Я не знаю…

— Что значит — не знаю?! — негодовала ее мать, выкатив глаза. — Ты же сказала…

— Да не знаю я! — всхлипнула Сорока. — Темно было! Мне показалось… я не уверена…

— Варя, это очень серьезное обвинение, — строго произнесла директриса. — Ты должна была убедиться, прежде чем кого-то обвинять.

— Я не знаю… — в третий раз повторила Сорока, шмыгнув носом. — Я была очень напугана. Мне показалось…

— Так это Ева или нет? — наседала директриса.

— Наверное, нет.

— Ева, а ты что скажешь? — обратилась она ко мне.

— Ну я уж точно никого ни на что не подбивала. Такие забавы меня не интересуют. Да и кого я могла подбить? Ну, кроме Никиты и Бори. Я же в этом городе никого не знаю и ни с кем не общаюсь, кроме них. — Я повернулась к Головину и, глядя ему прямо в глаза, с улыбкой добавила: — Но их я ни о чем подобном никогда не просила.

Головин еле заметно усмехнулся мне в ответ.

— Это так.

— Ну что же, Лидия Петровна, — сказала директриса. — Раз мы выяснили, что это была не Ева Габер, то вопрос исчерпан. Я думаю, вам нужно обратиться в полицию с заявлением. Пусть они ищут, кто это был. Жаль только, время упущено. Зря вы сразу туда не пошли. А Варваре стоит извиниться перед Евой за оговор.

Сорока опустила голову низко-низко и пробормотала:

— Извини.

— И впредь не разбрасывайся такими обвинениями! Имей в виду, в уголовном кодексе есть статья за клевету.

Мать Сороки недовольно поджала губы, схватила свою сумку и, ткнув дочь, мол, идем, вышла из кабинета.

Мы с Головиным тоже поднялись.

— Молодец Никита, что не остался в стороне, — похвалила его директриса.

— Как я мог, Ирина Анатольевна, — учтиво ответил он с самой обезоруживающей улыбкой. Вот ведь змей!

Мы вышли с ним в коридор. Сороку и ее мать уже не было видно, они успели свернуть на лестницу, но оттуда доносились их голоса: визгливый и раздраженный — матери, и плаксивый — Сороки.

— В кого ты такая дура? Сидела там блеяла как овца. Опозорила меня! Показалось ей!

— А я тебе говорила, что не надо было никуда ходить.

— Говорила она! Выставила меня дурой, бестолочь! Всё, никаких больше гулянок тебе! Дома теперь будешь сидеть!

— Ну, мама…

— Всё, я сказала! — рявкнула мать Сороки.