70

Никита

Паша дал о себе знать только на следующее утро. Никита как раз собирался в школу. Настроение чуть улучшилось — отец порадовал: вчера явился среди ночи. И Катя порадовала: устроила ему небольшой скандальчик.

Так что за завтраком отец сидел угрюмый и злой. И уехал на работу без привычного «люблю, Катюша». Они вообще ни единым словом не перемолвились.

Что ж, начало положено, Никита мысленно потер руки. Но, когда садился в отцовский джип, почти сочувственно сказал:

— Плохо спалось?

Отец только поморщился недовольно, не желая отвечать, и всю дорогу они ехали молча.

Никита, как обычно, вышел у школы. Огляделся по сторонам — никого из его компании поблизости не было. Зато на крыльце, как всегда, торчала морозовская гопота и, конечно, сам ненавистный Морозов.

Подходя к школе, Никита занервничал, хоть и старался не подать виду. Плевать, конечно, на этот биомусор, но быть осмеянный тоже не сильно хочется. А Морозов наверняка сейчас так и сделает — поднимет его на смех за вчерашнее бегство.

Однако Морозов и слова не проронил, пока Никита проходил мимо. Только испепелял взглядом. И в классе потом тоже ничего не высказывал.

А на перемене между вторым и третьим уроком наконец-то объявился Паша.

Вообще, позвонил он еще раньше, но Никита не отвечал. Злился. Потом рассудил, что Паши ему все-таки нужен. Без него пока никак. Поэтому с ледяным спокойствием выслушал его сумбурное оправдание.

— Никит, прости, брат, так получилось! Нас гайцы тормознули по пути. А мы же это… ну, малость бахнули на посошок. А Костян Решетилов под этим делом вообще берегов не видит. Стал быковать на ментов. Вот нас всех вместе и доставили в отдел. Всю ночь там проторчали. И позвонить не мог, телефоны у нас забрали…

— Ясно, — сухо сказал Никита и сбросил вызов. Не потому, что сердился на Пашу, наоборот, у него было что сказать. Но тут он невольно увидел сцену, которая его насторожила, и стало не до Паши.

Он увидел Еву Габер. Она шла по коридору в сторону кабинета, а Морозов протирал штаны на подоконнике. Когда Габер с ним поравнялась, он соскользнул с подоконника и окликнул ее. А она остановилась.

Не просто остановилась — они о чем-то говорили. И дело даже не в том, что они не обменивались колкими выпадами, как обычно, а разговаривали вполне нормально. Хотя когда успели? Но было еще что-то. Что именно — точно сформулировать Никита не мог. Это сквозило в его взгляде, в выражении лица.

Как она на него смотрела — Никита сначала не видел, Габер стояла к нему спиной. Но когда Ева повернулась… она словно светилась изнутри. Как будто Морозов сообщил ей какую-то счастливую весть. У нее даже походка изменилась. Она уже не брела, как буквально пару минут назад, сердясь на шпану, которая с криками носилась по коридору и натыкалась на всех подряд. Она шла легко и беззаботно, и даже улыбалась теперь всё той же шпане. А Морозов — он так и стоял у окна, подперев плечом откос, и пялился ей вслед.

Это внезапное открытие неприятно поразило его. Возникло ощущение, что его предали. Подло ударили в спину. Почему-то именно от нее он такого не ожидал. Ведь это он, Никита, а не Морозов заступался за нее, помогал найти брата, проучил Мутовина и Рукавишникову и перед директрисой отмазал. А она после всего улыбается его врагу…

А так все хорошо складывалось. И мать ее подвернулась как нельзя кстати.

Нет, пороть горячку он, конечно, не будет. Надо будет сначала во всем убедиться, как-то проверить. Мало ли что сказал ей Морозов, и мало ли почему она улыбалась. Ведь еще вчера она говорила с ним грубо. Отгоняла, когда этот плебей его схватил. Что такого могло случиться за одну ночь?

До конца дня Никита только об этом и думал. Приглядывался к ней. Терзался подозрениями.

Поговорить бы с ней. В лоб он, конечно, спрашивать бы не стал, о чем она так мило беседовала с Морозовым. Да она бы и не ответила. Но ему хватило бы и наводящих вопросов. По ее реакции он бы наверняка понял. Но рядом с ней постоянно торчал Боря, а при нем не хотелось. Он бы только мешал.

Последним уроком математичка выкатила им четвертную контрольную. Ева Габер, как всегда, отстрелялась самая первая. Сдала тетрадь, взяла сумку и вышла из класса.

Никита поднял руку и тоже попросил выйти. В коридоре было тихо и пусто. Он быстро спустился на первый этаж, к гардеробу.

Но и там Евы не оказалось. Наверное, она завернула по пути в уборную. Ну что ж, бегать по этажам он не будет, а просто подождет ее прямо здесь, в коридоре, возле гардероба.

Стоять на месте было как-то глупо, и Никита стал прохаживаться взад-вперед, продумывая, что и как он спросит у Габер, чтобы она не догадалась, к чему он ведет. И тут за спиной он услышал быстрые шаги. Обернулся и увидел Морозова.

Никита рефлекторно отступил, но деваться было некуда. Да и не успел бы. Морозов подлетел к нему уже в следующую секунду, схватил за грудки и толкнул к стене. Никита больно ударился затылком, а в груди забилась паника.

— Ну что, потолкуем, мелкий гаденыш? А то вчера ты как-то слишком быстро умчался.

— Отвали, — прошипел Никита. Воротник рубашки впился горло и не давал свободно вдохнуть.

Никита попробовал высвободиться, но Морозов держал его крепко. Но он же не будет его бить здесь, в школе! И этот вахлак тут же нанес ему резкий короткий удар. Такой сильный и болезненный, что Никиту тотчас согнуло пополам, а из глаз сами собой брызнули слезы. Не успел он продышаться, как этот урод зажал его голову у себя в сгибе локтя, не давая выпрямиться.

— Пусти, — натужно сипел Никита.

— Расскажи сначала, кому ты там собрался Варькины фотки показывать?

Дышать было уже совершенно невозможно. Кровь прихлынула к голове, распирала череп, вены вздулись. Никита дергался, тщетно пытаясь вырваться из захвата.

— Повторяю еще раз: кому ты собрался показывать Варькины фотки? — давил Морозов.

— Никому, — еле выдавил он.

— Не слышу!

— Никому.

Наконец Морозов убрал руку. Никита едва не рухнул коленями на пол, еле устоял, хватая ртом воздух. Тяжело привалился к стене, не в силах выпрямиться. В глазах все еще двоилось и темнело, а в ушах бешено колотился пульс.

— Слушай сюда, Головин, еще раз вякнешь про ее фотки. Или не ты, а кто-то из твоей кодлы. Или они где-нибудь всплывут. Я сделаю тебе очень больно. Ты меня понял?

Морозов снова замахнулся, Никита инстинктивно закрылся руками, но тот больше бить не стал, только цыкнул грубо:

— Чего пыхтишь? Понял меня, спрашиваю?

— Понял, — задыхаясь от бессильной злобы, произнес Никита.

А что он еще мог сказать сейчас? Ну, ничего, Морозов и за это тоже ответит...