71

Ева

После несостоявшегося (и слава богу) боя на рембазе я доплелась домой только в начале десятого. «Спасибо» Головину — психанул, как обиженная девочка, и бросил нас у черта на рогах.

Мы попытались вызвать такси, но бесполезно. Никто не захотел тащиться в ту дыру на окраине города, где мы застряли. Боря пробовал дозвониться до своего отца, но тот не отвечал.

— Да так дойдем, че нам? — лихо бросил Булатов.

Ну конечно, он-то не валялся с пневмонией три недели. А я до сих пор в себя не приду, просыпаюсь уже уставшей. Но делать нечего — повиснув на Борином локте, я поплелась вместе со всеми. И в квартиру тети Нины заползла ни живая ни мертвая. Сил даже поужинать не осталось. Легла на диван и моментально провалилась в сон.

На следующий день я намеревалась высказать Головину все, что думаю о его истерике. К тому же он даже не извинился за то, что нас бросил. Вообще себя вел как ни в чем не бывало. Но Боря упросил меня промолчать.

— Пожалуйста, Ева, не нагнетай. Будет только хуже. Никита и без того злится и ищет, на ком бы свою злость выместить. Лучше не нарываться, когда он такой, поверь мне. Он и в обычное время не выносит, когда ему кто-то что-то против говорит, а сейчас… это просто опасно.

Мне хотелось съязвить, что видела я вчера за рембазой, какой он опасный, но не стала. В конце концов, Боря прав. Я ведь тоже всегда за благоразумие и осторожность, просто сейчас на эмоциях подзабылось, что у самой от его взгляда холодеет внутри. Я же не Морозов — кулаками махать не умею и позвать толпу спортивных парней не могу. Так что нехотя согласилась с Борей, но настроение стало совсем поганым оттого, что пришлось сдерживать раздражение, когда оно так и просилось наружу.

Морозова я опять игнорировала: и когда утром проходила мимо него в школу, и потом, в классе. Даже не посмотрела в его сторону ни разу. Зато Сорока вокруг него так и вилась. И вся сияла. Чувствовала себя, поди, Еленой Троянской, ради которой едва не развязалась кровавая бойня. Еще и пару раз прицельно взглянула на меня с ликующим превосходством.

Я, конечно, сидела с видом глубокого безразличия, но мне было неприятно. Я даже копаться не хотела, почему. Просто послала в мыслях и ее, и Морозова к черту. И пообещала себе, что больше никогда и ни за что не буду вмешиваться, какие бы козни Головин против них не замыслил.

На перемене между вторым и третьим уроком я нарочно улизнула из кабинета. Надоели вдруг все, даже Боря. А Никита так вообще бесил — хорошо устроился: творит что хочет и слова ему не скажи. И Морозов злил, но его в классе не было.

А больше всего я не хотела слышать болтовню Сороки, которая рассказывала девчонкам, как Морозов к ней вчера поздно вечером явился домой, она уже спать легла…

Меня на этих словах аж резануло. Причем она явно выступала для меня, я это понимала, а все равно расстроилась до невозможности и ушла.

«Поздравляю, докатилась! — с горечью сказала сама себе. — Ревную неотесанного хама к инфантильной идиотке».

Заглянула в уборную, а там девчонки из одиннадцатого «Б» обсуждают, как вчера Морозов ради Рукавишниковой чуть ли жизнью не рисковал, видать, со слов Сороки.

Я быстро сделала свое дело и сбежала оттуда. Постояла минут пять у окна, порефлексировала и пошла обратно в кабинет, надеясь, что Сорока уже закончила свое выступление.

Пока шла, на меня то и дело налетали мелкие пацаны, которые затеяли прямо в коридоре догонялки. Один вообще чуть с ног не сбил, закружил меня на месте. Я на него хотела прикрикнуть, а то и поддать слегка, но тут увидела Морозова.

Он сидел на подоконнике и палил за мной, не скрываясь. Я тут же состроила равнодушное выражение и гордо устремилась в класс. Но он, когда я проходила мимо, спрыгнул с подоконника и остановил меня:

— Э! Подожди! Я сказать хотел…

Меня аж развернуло на сто восемьдесят градусов от возмущения.

— Это что еще за Э?! Совсем офигел? Свистом еще позови! — негодуя, выпалила я.

— Да что опять не так-то? — озадачился Морозов.

— Сороке экай, а не мне, вот что!

— Сороке? — не понял он.

Я и забыла, что Сорокой ее зову только я, и обычно лишь у себя в мыслях.

— Ты о чем?

— Неважно.

Он посмотрел на меня так, словно я несу какую-то ахинею, которую он силится понять, но никак не может.

— В нормальном обществе «Э» девушкам не говорят. Это просто колхоз.

— Ясно, — помрачнел Морозов и с претензией на сарказм добавил: — И как же говорят в нормальном обществе? Просвети нас, колхозников. Может, не соизволите ли…

— По имени обращаются, не слышал, нет? Просто по имени.

Я думала, он опять скажет что-нибудь грубое в своем духе, но Морозов неожиданно растерялся. Или… смутился? Да ну! С чего бы?

— Или, может, ты подзабыл, как меня зовут? — продолжала я ерничать. Это называется — дурное настроение наконец нашло выход и жертву.

— Не подзабыл, — буркнул он.

— Ну тогда в чем дело? — совсем распоясалась я, увидев, что он почему-то пасует перед моим напором. — Или религия не позволяет назвать меня по имени?

А ведь он, между прочим, и правда за все полтора месяца, что учусь в их классе, ни разу меня по имени не назвал. Я молчу про те дни, когда мы ругались, но и в моменты просветления, например, там, на базе. Да вообще нигде и никогда. И мне вдруг почему-то захотелось, чтобы он это сделал. Прямо сейчас.

— Что молчишь? А то назвать меня дрянью, нелюдем, чем там еще… это пожалуйста. Легко! А как по-человечески обратиться — так нет. Хватит с меня и «э»?

— Да почему… Я просто не думал… — пробурчал он растерянно.

— Ну так подумай!

— Ладно, — пожал он плечами. — Извини.

— И всё?

— А что еще?

Бедный, похоже, в ступор впал и, поди, уже проклял момент, когда решил меня окликнуть.

— Ну хотя бы можно было сказать «извини меня, Ева», — наседала я. Правда уже не так решительно. И совсем опешила, когда увидела, что Морозов действительно смутился. Вот сейчас — точно, никаких сомнений. Это прямо бросилось в глаза.

Он ответил не сразу, но потом все-таки повторил:

— Извини меня… Ева.

Причем на моем имени он споткнулся и произнес его так, будто ему это стоило невероятных усилий. А потом еще и покраснел. А у меня все плохое настроение в ту же секунду испарилось. Я даже забыла, за что я требовала от него извинений.

— Хорошо, Максим, — улыбнулась я. — Так что ты хотел сказать?

Он, похоже, тоже забыл. Несколько секунд смотрел на меня и хмурился — силился вспомнить. Потом сообразил и тоже улыбнулся. Совсем слегка, лишь уголком рта. Но он такой бирюк, что у него даже намек на улыбку кажется чем-то удивительным. И приятным.

— Хотел сказать спасибо.

— За что?

— За то, что вчера предупредила. Я, конечно, и так собирался позвать наших с секции, но… А почему ты это сделала?

Вот теперь пришла моя очередь растеряться и смутиться. Он еще и посмотрел на меня так, что сердце затрепетало.

— А ты как думаешь? — ответила я вопросом на вопрос. А что еще сказать?

— Не знаю, — произнес он и сместил взгляд на мои губы. Потом сморгнул, покраснел еще больше и отвел глаза. Я тоже ощутила эту внезапную неловкость, которая будоражила и сковывала одновременно.

— Вот и я тоже не знаю.

Он снова посмотрел на меня. Очень выразительно посмотрел. И меня охватило странное чувство — будто он мне что-то сказал без слов. Одним взглядом. Что-то важное и откровенное. Не знаю, что именно, но во мне это тотчас откликнулось так, что сердце зашлось.

Несколько секунд длилось это мгновение. Потом один из пацанов, пробегая мимо, наткнулся на него, и мы оба как будто очнулись.

— Все равно спасибо, — повторил Морозов, снова одарив меня своей суперскупой полуулыбкой.

— Пожалуйста, Максим, — ответила ему я и улыбнулась так, как улыбаются все нормальные люди, когда им радостно…