8

До Верхнеюгорска мы ехали на поезде. Почти двое суток. И я просто чудом не свихнулась, окрестив эту поездочку дорогой в ад. Иначе ее и не назовешь.

Вагон нам достался прицепной и настолько допотопный, что я думала, такие уже не ездят, а покоятся с миром на каком-нибудь вагонном кладбище. Впрочем, я не спец по поездам, обычно мы летали самолетами. Ну и несколько раз ездила на сапсане. Но это железнодорожное чудо не имело с ним ничего общего.

Билеты я купила за пару дней до отправления на те места, какие оставались и чтобы были рядом. А остались только верхние в плацкарте у самого туалета.

Мать едва зашла в вагон, тут же развернулась и выскочила бы на улицу, но следом шла я.

— Куда ты?

— Я здесь не поеду! Это же какой-то индийский базар.

— А на чем ты поедешь? Бегом за поездом побежишь? Или на вокзале жить останешься? Мам, мне тоже тут не нравится, но у нас других вариантов нет.

Она страдальчески всхлипнула, но покорно пошла в конец вагона. Затем узнала, что нам предстоит ехать под потолком и чуть не устроила проводнице истерику.

«Я наверх не полезу! Я не могу! Сделайте что-нибудь!».

На ее счастье, мужик, который ехал с нами в одном купе, точнее, в одном отсеке, добровольно вызвался поменяться с ней местами.

Впрочем, она все равно осталась недовольна и изводила меня нытьем до самого конца. То ей твердо и узко, то грязно и пыльно, то душно и воняет.

Нет, я ее отчасти понимаю. Я и сама пребывала в тихом ужасе. Казалось, что всё здесь кишит микробами. Как в психозе, я раз за разом доставала влажные салфетки с антисептиком и протирала руки. Весь день кругом стоял невообразимый шум. Хлопали двери, орали дети, туда-сюда без остановки сновали люди. И полка эта жуть какая неудобная. Я вообще боялась, что усну, скачусь вниз и переломаю себе всё, что можно. Ко всему прочему из туалета несло просто омерзительно. И эта вонь смешивалась с запахами еды, потому что все вокруг постоянно что-то ели, отчего становилось совсем тошно. Но что поделаешь — приходилось терпеть. Хорошо хоть я додумалась закачать в ридер побольше книг — по крайней мере, было чем себя занять.

Ночь прошла без приключений. Но утром снова начался концерт.

— Я уже не могу! — изнывала мать. — Ева, ты меня слышишь? Я не могу уже.

— Угу, — отвечала я на автомате, стараясь пропускать мимо ушей ее жалобы.

Потом она захотела есть. Я взяла с собой только снеки — пару шоколадных батончиков, бисквиты, чипсы и две бутылки минералки.

— Это не еда. Я такое не хочу. Меня еще больше затошнит. Здесь должен быть вагон-ресторан. Вряд ли там, конечно, найдем что-то достойное, но хоть что-то да будет. Пойдем лучше туда?

Я отказалась.

— Тогда я одна схожу.

Из-за вони и духоты мне в горло кусок не лез. Так что я дала матери карточку. Рискованно, конечно, но иначе она просто измучила бы меня нытьем. Ну а свою она еще до отъезда опустошила в ноль. И сети не было, чтобы закинуть ей денег.

— Только не потеряй. И сильно не транжирь.

— Ева, не позорь меня, — зашипела она. — Можно подумать, я только и делаю, что транжирю и карточки теряю.

Вообще-то так оно и есть — один раз она умудрилась забыть карту в банкомате, второй раз — просто посеяла вместе с сумкой в уборной торгового центра. Но я душнить и припоминать не стала.

К тому же мать сразу повеселела. Даже навела марафет, будто собралась в настоящий ресторан, а не в вагонную забегаловку.

И пусть. Тут уж как в поговорке — чем бы дитя ни тешилось. И мне хоть какая-то передышка. Полчаса побуду без ее капризов и жалоб, а то и час, если повезет.

Но «везло» гораздо дольше. Я зачиталась и не сразу обратила внимание, что времени прошло уже порядком. Спохватилась лишь часа через три, не меньше, когда за окном начало смеркаться. Спрыгнула с полки и отправилась на ее поиски.

Впрочем, я зря так встревожилась. Мать, к счастью, никуда не делась и ни в какие неприятности не влипла, а всё это время продолжала сидеть в вагоне-ресторане. Правда, с каким-то незнакомым бородатым мужиком в спортивном костюме.

Они пили и премило общались. Я бы даже сказала — слишком премило. Он уже ей что-то нашептывал на ухо, придвинувшись непозволительно близко, а она заливисто смеялась, накручивая на палец светлый локон.

Увидев меня, она слегка сконфузилась в первый момент. И даже немного отодвинулась от бородатого.

— Ой, Ева… А ты чего здесь? Поужинать пришла?

— Нет, я пришла за тобой.

Однако возвращаться она наотрез отказалась.

— Не пойду. Не хочу. Что там делать? Я и так, кажется, вся насквозь пропахла этой вонью.

Мужик тут же ткнулся носом в ее плечо, втянул воздух и произнес:

— Ммм… Анечка, ты пахнешь божественно…

Ну, капец!

Видать, я так красноречиво на него уставилась, что мать неловко поерзала и поспешно сказала:

— Всё хорошо, Ева. Мы просто общаемся. Ничего такого. Ты иди, не волнуйся. Я еще часок-другой посижу здесь и приду.

— Это твоя сестра? — игриво спросил бородач.

— Нет, дочь.

— Не может быть! — вскликнул он, изобразив шок, и она кокетливо хихикнула.

Наблюдать это представление дальше у меня просто не хватило терпения. Злая как черт, я вернулась назад, вскарабкалась на свою полку и отвернулась к стене, пытаясь уснуть.

Уже была глубокая ночь, когда заявилась мать. Весь вагон мирно спал. Даже я дремала, несмотря на то что подо мной храпел дед. Но заслышав ее возню, я сразу проснулась. Правда, не подала виду, а молча следила сверху.

Мать, в полутьме и спьяну, видать, оступилась и, не удержав равновесие, плюхнулась на чужую полку, прямо на храпящего деда, перепугав его до смерти.

— Простите-извините, — пьяно пролепетала она.

Сразу пахнуло перегаром. Даже туалетную вонь перебило.

Вообще прекрасно!

Она, что-то невнятно бормоча под нос, переместилась к себе. Села, тяжело дыша. А затем стала звать меня довольно громким полушепотом.

— Ева! Ева!

— Что? — сердито прошипела я.

— Ты спишь, что ли? А долго нам еще ехать? А есть водичка? У меня голова кружится…

Не выдержав, на нее заматерился дед, и мать, обиженно поохав, успокоилась.

Утром я еле ее растолкала.

— У меня так голова раскалывается, — стонала она. — Нет у тебя таблетки?

— Нет. Пить надо меньше, — буркнула я.

— Ты прямо как твой отец, — поморщилась мать недовольно. Потом достала из сумки мою карточку, протянула мне и чуть ли не с гордостью сообщила: — А я, между прочим, ни рубля не потратила вчера. Как говорила моя мать: «Сэкономила — считай, заработала».

Я хотела в тему съязвить, типа, нашлась работница, но заметила, что блузка на ней надета наизнанку. И чуть не задохнулась от стыда и злости.

Скорее сунула ей кофту.

— Надень.

— Зачем? Нам же только через час выходить. А тут и так жарко.

— Надень, — повторила я тверже, теряя терпение.

Она нехотя сунула руки в рукава.

А мне опять было из-за нее стыдно. Перед мужиком, который ей уступил место, перед теткой с бокового сиденья, которая косилась на нее осуждающе всю дорогу, даже перед храпящим дедом.

Не так, конечно, сокрушительно стыдно, как позапрошлым летом, когда она выступила во всей красе перед моими одноклассниками и их родителями. Тогда у нас было что-то вроде мини-выпускного после девятого класса. Торжественную часть она просидела как приличная, а в ресторане хорошенько подпила — и понеслось. Она умудрялась флиртовать напропалую со всеми, кто был в штанах: от чужих отцов и нашего физика до молоденьких официантов. Призывно улыбалась каждому, строила глазки, отсыпала комплименты в духе: «Какие у вас красивые и сильные руки».

Ника Лисичникова даже подошла ко мне и попросила: «Слушай, Ев, угомони свою мать. Что с ней случилось? Как с цепи сорвалась… Чего она на моего отца вешается?».

«А твой отец откуда сорвался? Не очень-то он против, как я погляжу», — огрызнулась я, но сама пошла за матерью.

Кое-как выловила ее — буквально оттащила от отца Лисичниковой, который, кстати, и сам пожирал ее масляным взглядом. Усадила мать в такси и отправила домой, а через час она вновь заявилась.

Это был просто шок, когда она распахнула двери зала и объявила громко и радостно: «А вот и я!».

В тот вечер я готова была сквозь землю провалиться. Хорошо хоть к тому времени кто-то еще из родителей напился, и она была не единственной на арене, но все равно вспоминать тошно.

Тогда она уходила в отрыв после очередной крупной ссоры с отцом. У нее всегда один сценарий в такие моменты — напиться с горя, а потом окружить себя мужским вниманием. Она заверяла, что никогда ни с кем и ничего, просто ее утешает то, что она может еще кому-то нравиться.

И вот теперь снова… утешается.

Мать достала из сумки зеркальце и придирчиво себя осмотрела.

— Мне никто не дает даже тридцати. Помнишь вчера? Анатолий всерьез решил, что мы с тобой сестры. Интересно посмотреть, как выглядят мои однокласснички, — хмыкнула она.

Затем помрачнела, будто вспомнила что-то неприятное.

— Ев, тебе там про меня наверняка будут всякие гадости рассказывать… Ты никого не слушай. Люди в той дыре такие завистливые и злобные. Хлебом не корми — дай посплетничать и обвинить во всех смертных грехах.

— Да тебя там, скорее всего, никто и не помнит уже. Почти двадцать лет прошло, как ты оттуда уехала…

— Ой, хоть бы, — вздохнула она. — Если честно, никого не хочу видеть. Не думала я, что вообще придется туда вернуться. Ну, ничего, это временно.

По рассказам матери и кое-каким обрывкам, я знала, что она сбежала из родного города сразу после школы. Чуть ли не в ночь выпускного. Причем именно сбежала. Одна, без денег, без вещей. Но почему — она не признавалась. Отговаривалась, что ее там обидели, не поняли, оболгали. И каждый раз отмахивалась: «Не хочу даже вспоминать!».

Знаю, что она ни разу туда больше не приезжала. Не звонила никому, не писала, ни о ком не вспоминала.

«У меня там никого нет», — утверждала она, когда я, маленькой, расспрашивала о ее прошлом.

Но теперь выяснилось, что это не совсем так.

Да, она и правда осталась сиротой в пятнадцать лет. Ее мать, моя бабушка, запустила аппендицит и умерла от перитонита. Отец ее погиб еще раньше — сорвался с вышки. Несчастный случай.

Однако у нее, оказывается, имелась еще родная старшая сестра Нина. Моя, получается, тётя. Ну и вся родня, что прилагалась вместе с Ниной — ее муж и дети.

Не то чтобы я жаждала познакомиться с этой тетей Ниной и ее семейством, но мне было любопытно, почему мать про них «забыла».