80

Максим

В кафе Ева спросила, типа, интересно, что скажут в школе, когда узнают, что мы вместе. Я ей, конечно, ответил, что вообще пофиг. Так оно и есть — еще бы меня ни парило, кто что скажет. Я об этом даже не задумывался.

Зато думал все эти дни о другом: какие у нас с Евой отношения? Мы встречаемся или пока просто общаемся? Уже можно ее считать моей девушкой? И насколько всё это серьезно для нее? А вдруг я себе напридумывал всякого, а она просто время проводит от скуки.

Мы с ней это не обсуждали. Я даже без понятия, говорят ли о таком, но мне хотелось определенности. А как об этом спросить, я не знал. Всякие маневры и тонкие намеки — это не мое. А в лоб — не хотел выглядеть посмешищем.

И тут она запросто сказала: мы теперь вместе. Значит, у нее тоже всё серьезно. Прямо гора с плеч. Я, конечно, вида не показал, но меня так и распирало от радости. Губы сами собой расползались в улыбке.

И когда после кафе мы шли с ней под руку, я даже хотел, чтобы нас увидели. Пацаны, Мутный, Головин, а еще лучше — Томашевский. Пусть знают. И пусть только попробуют что-то ляпнуть в ее сторону.

Но я совсем не думал про ба. Она особо не лезла в мою жизнь, последние пару лет даже не спрашивала, где я, с кем, куда иду, когда вернусь. А я так увлекся Евой, что все на свете забыл.

А сейчас, застигнутый врасплох, смотрел на ба и ощущал себя так, словно у меня под ногами внезапно рухнула земля.

Понятно, что для нее наши отношения с Евой при любом раскладе стали бы ударом, просто потому что она — дочь своей матери. Но я мог хоть как-то подготовить ба, поговорить с ней наедине, рассказать, какая Ева хорошая. Да, она все равно болезненно восприняла бы мое признание, но вот так — это просто катастрофа.

Как назло, еще и время выпало самое неудачное — шесть вечера. Народ шел домой с работы через магазин, так что зрителей хватало.

Ба стояла на крыльце «Большого», будто оцепенела от ужаса. Только беззвучно открывала и закрывала перекошенный рот, выкатив глаза. Я ее такой никогда не видел.

Я сжал крепче пальцы Евы. Как будто инстинктивно хотел удержать. Но она почти сразу убрала руку и отстранилась от меня.

— Максим, позже поговорим. Иди сейчас к бабушке.

— Но…

— Максим, всё потом. Иди к ней. Я сама до дома дойду. Удачи.

И она быстро пошла прочь. И очень вовремя. Потому что безмолвный шок ба как раз перетек в истерику.

— Господи! Что же это?!

Она выронила пакет, откуда выкатилась капуста и стала трясти кулаком в воздухе. А вторую руку, левую, прижала к груди.

— Эй ты! — закричала она Еве в спину. — Куда побежала? Тварь!

— Ба! — прикрикнул я. — Прекрати сейчас же!

Но она продолжала голосить на всю улицу.

— Беги, беги, потаскуха малолетняя! Прячься, как твоя мамаша-проститутка! И чтоб близко к моему внуку не подходила! Узнаю — все патлы тебе повыдергаю, шала…

— Да замолчи ты! — рявкнул я. — Ты с ума сошла? Ты что творишь?

Народ шел мимо и пялился на нас, разинув рты.

Ба перевела дикий взгляд на меня и давай причитать.

— А ты! Ты как со мной разговариваешь? На бабку родную орешь? — обрушилась она на меня. — С этой прошмандовкой сю-сю-сю, а на меня орешь!

Я пытался ее увести, но она как к земле приросла, не сдвинуть.

— Пошли домой, там поговорим, — сказал уже спокойнее.

— Домой? А, может, лучше сразу на кладбище родную бабку отправишь? Чтоб не мешала…

— Да что за бред ты несешь? Ба, ну серьезно, идем домой. Нахрена этот цирк на площади? Тебе сейчас плохо станет, вот и все.

— И пусть! — горестно воскликнула она. — И пусть будет плохо! Лучше умереть, чем видеть, как ты губишь себя с этой прошмандовкой…

— Перестань!

Я потянул ее силой в сторону дома, хотя она продолжала упираться и отбиваться.

— Не трогай меня… оставь тут бабушку… на улице… умереть спокойно… — рыдала она в голос. Схватила собственное пальто за лацкан и рванула на груди так, что оторвалась пуговица.

Кое-как мы добрались до дома. Но там тоже без концертов не обошлось. Ба то кричала на весь двор, то выла, то цеплялась за перила в подъезде и валилась на пол, отказываясь заходить в квартиру. Соседи повысыпали на площадку: «Че случилось, баб Маш?». А она сквозь рыдания стонала: «Ой беда! Беда!».

С горем пополам я все-таки затащил ее в квартиру. Усадил ее плачущую на диван, а сам пулей к холодильнику — за каплями. С боем заставил ее выпить. Потом все же вызвал скорую, хоть она и отказывалась, повторяя, что хочет умереть.

К их приезду она мало-мальски успокоилась. Нет, плакала, конечно, и причитала, но не так истерично и страшно. Сегодня приехал батя Стаса Дацко. Раньше он лечил всякие травмы в местной больнице, мне как-то вывих вправлял, но еще в прошлом году его выперли за пьянство. Теперь он на скорой и между дежурствами бухает по-черному. Даже сейчас от него разило перегаром.

— На что жалуемся, баб Маш?

— Помереть хочу, — снова стала подвывать она. И давай ему жаловаться: — Вот, Васенька, растила-растила внука, выхаживала, ночей не спала, всю себя ему отдала… здоровье сгубила… Мне ж самой ничего не надо, всё ему… А он орет на бабку… рот затыкает, чокнутой называет на людях… И всё из-за этой твари… По подъездам с ней трется. А мне сегодня на рынке Тонька Платонова сказала, что видела их. Целовались, говорит… Так я не поверила. Так и сказала ей, что быть такого не может. Мой Максимушка никогда не станет связываться с этой потаскушкой. А он… Господи, какой дурак! Из-за этой поганой семейки остался без отца, без матери, а ему, оказывается, все равно… Принес же черт сюда ее мамашу…

Отец Стаса слушал ее с сонным видом и безразлично кивал, измеряя давление.

— Двести десять на сто пять. В больницу поедем? — спросил он, сдерживая зевок.

— Никуда не поеду! Хочу помереть в родных стенах!

— Помирать еще рано, баб Маш. Может, все же поедем? У вас же сердце… Нет? Тогда пишите отказ.

Я пытался ее уговорить, но она ни в какую, только в штыки все воспринимала:

— Спровадить бабку хочешь? Чтобы сюда эту тварь таскать? Нет уж! Бесстыдник! Дождитесь хотя бы, пока я сдохну. А при мне не бывать этому! Только через мой труп!

Отец Дацко развел руками, мол, без ее согласия никак, но хотя бы остался, не уехал, пока давление не начало потихоньку ползти вниз. Резко снижать нельзя, говорил он, но пилюли, что ей дали, вообще не действовали. В конце концов он ей что-то вколол.

Весь этот час, что они у нас сидели, ба охала и причитала:

— За что мне, господи, такое наказание? Сына потеряла, теперь и внук спутался с этой швалью…

Честно говоря, когда они уехали, я сам чувствовал себя полностью выпотрошенным. Решил отложить разговор до утра, сейчас все равно бесполезно ей что-то втолковывать.

Уложил ее спать, приоткрыл форточку, выключил свет. Ушел в свою комнату, хотел Еве позвонить. Но только взялся за телефон, как ба меня позвала:

— Максимушка! Принеси попить. Во рту пересохло… душно мне и в груди что-то давит.

Я принес ей воды.

— Может, снова скорую?

— Нет, не надо, — затрясла она головой. — Только попить.

Стуча зубами о стекло, она выпила почти все и протянула мне пустой стакан. А затем жалобно простонала:

— Максимушка, умоляю, оставь эту порочную девку.

— Ба, ну хватит. Я очень тебя люблю, но ты сейчас не права. Ты ведь ее совсем не знаешь.

— Христом Богом прошу, держись от нее подальше! — не слушала она меня. — Я же не вынесу этого… Уж лучше возьми нож и зарежь меня. Прояви милосердие…