Глава 3

В усадьбу я зашла через черный ход и для начала заглянула на кухню. Увидевшая меня кухарка Ульяна от неожиданности уронила яйцо, которое собиралась вбить в тесто, и оно с громким хлюпающим звуком растеклось по полу лужицей.

– Хосподи, Лизавет Петровна, да вас как медведи драли!

– Один, – уточнила я, – и тот не успел достать. Скажи лучше, брат с гостем уехали?

– Да что ж это деется?! – вместо того, чтобы успокоиться, Ульяна шумно осела на кстати подвернувшуюся лавку и схватилась за сердце. Но тут же подхватилась и заголосила, открыв дверь в коридор: – Лушка! Лушка, быстро подь сюды, пропащая твоя душа!

Пропащая душа нашлась довольно быстро, – сама на зов влетела опрометью, и тут они уже вдвоем за меня взялись. Засыпали расспросами, оханьями и причитаниями. Вид у меня и правда был совсем неподобающий барышне, сильно потрепанный. Еще в лесу я наскоро пригладила волосы, поправила платье и, как сумела, лицо вытерла. Но моих поспешных стараний оказалось недостаточно, да и царапины никуда не делись.

Вот уж, предстала перед бывшим женихом во всей красе – форменным пугалом.

Но он хотя бы за сердце не хватался, а у прислуги нервная система оказалась послабее. В итоге, мне же их еще и пришлось успокаивать. А потом слегка прикрикнуть, приводя в чувство, а то уж очень они разошлись.

– Так что там с гостем и братом? Уехали?

– Ага, восвояси убраться изволили, – закивала головой Лушка, – торопились они шибко, до Москвы хотели засветло добраться. Но третьего дня вернуться хочут. Тогда, говорят, вам деваться будет некуда.

– Подслушивала? – без всякого упрека даже не спросила, скорее констатировала очевидный факт я. Вряд ли Донский или Сергей стали бы делиться своими планами с горничной. И меня они предупреждать тоже бы не захотели, наоборот, понадеялись врасплох застать и поставить в безвыходное положение.

– Как есть подслушала! В точности! Все время, покуда они гневаться изволили, под дверью простояла! – вместо раскаяния в голосе горничной звенела самая настоящая гордость собственной сообразительностью, – а как же иначе вам было докладываться?!

Потаращила на меня глаза, ожидая похвалы за старания, а потом продолжила отчитываться о своей благородно-шпионской деятельности:

– Ох, и ругался гость на барина, ох, и отчитывал! Как из ушата полил помоями! И по вам, елдыга* такой, прошелся недобрым словом. Не ходите вы за него, Лизавет Петровна, Христом-богом прошу! Старый он совсем и злой, аки черт лесной!

– Да, я заметила. Не жених, а маньяк “Синяя борода” в поисках очередной жертвы, – кивнула в ответ, и соглашаясь, и благодаря за заботу.

В голове у меня уже вертелись подсчеты, как как со всеми делами всего за два дня справиться. Снова встречаться с новым хозяином имения не хотелось: неизвестно, что за гадость они с братцем задумали.

Значит, надо покинуть усадьбу как раз в день их приезда, не позже.

– Не было у него бороды, вовсе никакой, я в замочную скважину заглядывала! Чего-то вы, барышня, путаете! – Лушка округлила глаза в большие латунные пуговки и бесцеремонно ткнула в меня пальцем, – и все одно, нельзя вам за него идти! Не выйдет из того ничего доброго!

Приучить ее вести себя, как положено воспитанной горничной в приличном доме, я так и не сумела. Зато девушка сама как-то очень быстро привыкла переживать за меня и заботиться. И вот ведь странно, прежняя Лиза ничего от прислуги не требовала, не командовала, позволяла жить, как хочется. А относились к ней…

Нет, без пренебрежения или злости, но и без малейшей симпатии.

Вспомнить хоть, как очнулась здесь в первый раз после лихорадки в полном одиночестве. Никого рядом не было, никто о хозяйке даже не подумал позаботиться. Не уверена, что слуги вообще ее болезнь заметили: они все раньше существовали в каких-то параллельных реальностях.

Не представляю, как такое в принципе могло получиться.

Я же быстро навела в доме привычный, почти армейский порядок. У прислуги просто не было шансов: у меня и матерые подполковники вовремя все документы по расходу бензина и заправке огнетушителей сдавали. И попробовали бы они хоть на день задержать нужную бумажечку!

С простыми селянами и вовсе просто было.

Теперь полы в усадьбе мыли вовремя, без отговорок, пыль вытирали, постельное белье пахло приятной свежестью, а на стол подавали не только капустные щи с кашей, но и привычные разнообразные блюда. Правда, пришлось самой им кухарку учить, она ни про котлеты **, ни про нормальный, правильный борщ, ни про блинчики с творогом никакого представления не имела.

Раньше, при старшем Кетове, во времена приличного состояния и благополучия, на кухне поместья трудился повар, обученный в столичном ресторане. После смерти отца Сергей переехал в Москву и делами брошенной усадьбы вовсе не занимался. И уж тем более не думал об оплате работы оставшихся в ней слуг, все имеющиеся деньги на карты просаживая.

Крепостное право к тому времени уже отменили, вот и сбежал повар, помаявшись без жалованья, куда-то в город, искать лучшей жизни.

Брата эта история ничему не научила, он просто определил на кухню деревенскую вдову с тремя детьми. Ей деваться было некуда, за еду работала. Ну и таскала потихоньку из кладовых домой продукты. Поймала я ее на этом быстро и так же быстро пресекла, – не терплю воровства. Зато начала платить зарплату: пусть небольшую, но каждую неделю. А еще разрешила приводить детей в дом, чтобы Ульяна о них не беспокоилась, и кормить здесь же, на кухне.

И вот, что интересно: хозяйка поместья из меня получилась довольно строгая, в отличии от прежней робкой и нетребовательной Лизы, но вся немногочисленная прислуга не только уважать молодую барышню начала, но и как-то незаметно полюбила.

Не говоря уже о местных крестьянах из Савелок. Раньше большинство из них свою хозяйку и в глаза не видели, не могли при встрече признать. Сейчас же заранее кланялись, хоть я этого и не требовала. Не от страха, выражая уважение. Но я и правда за это короткое время сумела многое для них сделать.

Так обидно бросать все начатое, так страшно отправляться в никуда, в неизвестность.

В полном одиночестве, – положиться мне в этом мире не на кого.

А ведь надо еще на жизнь как-то зарабатывать. Где бы узнать, есть ли тут женщины-бухгалтеры?

 -----

* Елдыга - человек, который много и грязно ругается. А если елдыга еще и захухрённая, то это очень вредный старый ворчун.

** Раньше котлетами называли не привычное нам блюдо, а свинину или говядину на косточке. В первой половине XIX века в России появились котлеты, для приготовления которых мясо мелко рубилось ножом (мясорубок тогда не было). Самыми знаменитыми были "пожарские" котлеты, о них даже Пушкин с восторгом писал, так они ему понравились. Готовил их Евдоким Пожарский, владелец постоялого двора в Торжке.

 -----

Но простая крестьянка Ульяна о подобных блюдах, конечно же, не знала.

Прежде всего я решила поговорить с Никитой Колесниковым, тем самым фельдшером, которого в наше село заманила. Жил он не в самих Савелках, а в флигеле при усадьбе, здесь же и больных принимал. Ну а в неотложных случаях сам мчался к страдальцам навроде «Скорой помощи»

Несмотря на то, что прежде он очень стремился нести в народ революционное просвещение, жить в деревне, среди этого самого народа Никите не понравилось. Дома тесные, душные, пол земляной и кислыми щами воняет. И нравы совсем не такие, как ему на расстоянии представлялись.

В общем, вовремя я его убедила лечить людей в полном соответствии с профессией, а не звать их к свержению царя и светлому будущему. Иначе бедный парень совсем бы в жизни разочаровался. Или попал в места довольно удаленные за свои неправильные убеждения.

Сейчас же я была совсем не уверена, что новый хозяин поместья разрешит фельдшеру бесплатно в флигеле жить. Не похож господин Донский на мецената и благотворителя. И уж точно не будет он на свои деньги покупать лекарства для крестьян и кормить за свой счет Колесникова.

Вот и надо было предупредить парня, чтобы у него тоже времени на сборы хватило.

– Но это же ужасно несправедливо, Елизавета Петровна! Разве можно так поступать с вами?! – Никита, «юноша бледный со взором горящим», весь такой высокий, нескладный и очень романтически воспитанный, никак не мог успокоиться.

Бегал по переоборудованной под приемный покой гостиной флигеля, натыкаясь то на массивный шкаф, то на кушетку. Смешно ойкал, потирал ушибленное место и снова продолжал возмущаться. Причиненную мне обиду он воспринял как собственную и горел праведным негодованием.

У меня его затянувшееся горение сжигало и так короткий срок, отведенный на сборы до отъезда, но и просто уйти было неправильно.

– Несправедливо, – согласилась я, – но поделать с этим мы ничего не можем. Поэтому давайте займемся тем, что от нас зависит. Не забудьте взять с собой все инструменты, они вам еще пригодятся.

– А я вам все время твердил: надо нынешние порядки менять! Если бы не они… Самодержавие – страшное зло и угнетение! – возвращаться к практическим вопросам Никита не хотел, предпочитая отвлеченные.

А мне еще столько всего успеть надобно.

– Все наследство брату оставил не император, а наш батюшка. И никакой режим в этом не виноват, только собственная его непредусмотрительность. В карты наше имение тоже не царь проиграл, братец постарался, – терпеливо объяснила я, хотя до политики мне вообще-то никакого дела не было.

Но и революций тоже не хотелось: слишком часто от них страдают невиновные. Да и совсем молодого парнишку с его романтическими идеями было жалко. Пострадает ведь по глупости.

– И куда вы теперь, Елизавета Петровна?

– В Москву, попробую там найти подходящее занятие, – это я для себя сразу решила. Город большой, торговля оживленная, попытаюсь к какому-нибудь купцу для ведения финансовых дел устроиться.

Конечно, никаких иллюзий я не питала: женщине, да еще совсем юной, найти такую работу будет трудно. Ее и в нашем-то времени не враз отыщешь. Но мне бы только личной встречи добиться, быстро смогу доказать свои умения и знания. А с местными налогами, отчетами и прочими требованиями разобраться недолго, – на прежней работе они тоже постоянно менялись, успела привыкнуть.

– Я поеду с вами! – решительно заявил Никита, – нельзя вам одной, без мужской поддержки оставаться!

Ну вот, и он туда же. Сам постоянно твердил о смене нынешних порядков и тут же считает, что женщина в одиночку ни с чем не способна справится.

И ведь никак не получилось его урезонить: вбил себе в голову и стоял на своем, как тяжелый дубовый шкаф в приемной. Нипочем с места не сдвинуть!

С другой стороны, я и сама побаивалась грядущих изменений в жизни и грела душу мысль, что не одна в непривычных обстоятельствах останусь. Все-таки я за пару месяцы совсем мало про эти времена узнать успела, трудно будет приспособиться. Да и Никиту бросать не хотелось: неизвестно что он без пригляда вытворит по собственной романтической революционности.

– Хорошо, – решила я, – но только не забудьте собрать все необходимое. А мне еще со старостой надо встретиться.

Два дня пролетели настолько быстро, настолько были под завязку набиты делами, что не успела опомниться. Решить все неотложные дела в деревне, собрать вещи, – и не только свои. Я вполне резонно рассудила: никакой описи имущества усадьбы братец при проигрыше не прикладывал. Он и сам-то толком не знал, что здесь находится.

Поэтому собрала все не очень громоздкое и ценное: остатки не утащенных сбежавшими до меня еще слугами серебряных приборов, несколько китайских ваз, бронзовые статуэтки и подсвечники, отделанный ониксом письменный набор из кабинета.

Бумаги тоже все собрала, – Сергей этим точно не озаботится.

Вроде и не нужны они на потерянное имущество, но моя бухгалтерская натура просто так их бросить не позволяла. Кроме того, имелась в них некоторая странность, с которой я как раз перед приездом брата пыталась разобраться. Некая интересная нестыковочка.

Для уточнения возникших предположений мне как раз в Москву, в Земельную канцелярию попасть требовалось. И если я права, то…

Открываются новые возможности.

 ***

Подъезжая к Москве, мы выглядели то ли как цыгане, отставшие от табора, то ли как хомяки-переселенцы. Столько всякого добра было в телегу нагружено. Коляска в усадьбе тоже имелась, – слегка облупившаяся, зато лаковая, господская, но втиснуть в нее все наше имущество даже пробовать не стоило.

Кроме ценных вещей для продажи я, немного поразмыслив, захватила еще и постельное белье, несколько скатертей, посуду, даже сковородку с кухни утащила. В общем все, что нужно для первого обзаведения. И запас продуктов, которые быстро по летней жаре не испортятся. Лушка еще и пару живых кур в корзинке пыталась в общую кучу засунуть, но тут уж я воспротивилась.

Каким бы хорошим делом не была экономия, доводить ее до полного абсурда не стоило. А то следующим мне под бок визжащего поросенка подсунут. Вот уж выйдет въезд в столицу – с фанфарами.

Увидев внушительную гору добра, увозимого из оставляемой врагу усадьбы, я даже предложила нашему возчику запрячь в телегу сразу двух лошадей. Вдруг одна не справится?

Пафнутий -- единственный мужчина-слуга в поместье, тут же начал тыкать в меня конской сбруей и многословно объяснять, что она только на одну лошадиную шею рассчитана. Пришлось отмахнуться и поверить на слово: очень уж он любил поболтать без дела.

Лошадка, несмотря на мои опасения, оказалась выносливой, с дорогой справилась, хотя везти ей вдобавок к вещам пришлось еще и нас четверых. Лушка тоже следом за мной увязалась.

– Видано ли дело: барышне, да без горничной? – возмутилась она, шлепая на телегу потертый узелок со своими пожитками, – а в городе все служки дурные да шалавы гулящие. Не такие вам, барышня, надобны!

– Я в Москве сама работать буду, какая уж мне прислуга.

Лушка на несколько минут зависла, переваривая неожиданную информацию. Потом вспомнила, что барышня у нее и так не совсем правильная. То по лесам с корзинкой, как крестьянская девка, шастает, то пастилу варит, то с удобрениями разбирается. Теперь вот опять что-то непонятное затеяла.

– Ну, работайте, – щедро разрешила горничная, – мне в ваши господские хотения мешаться не следовает. А без меня все одно нельзя вам в городе!

Похлопала густыми светлыми ресничками и привела довод, с которым точно не поспоришь:

– А белье вы тоже саморучно стирать собираетесь?

Это был удар в спину.

На самом деле я вовсе не неженка, и работы не боюсь, но… стоило только представить, как придется сначала воду таскать ведрами, потом полоскать и отжимать тяжелые льняные простыни… Наверное, на лице у меня отразился настоящий ужас, потому что Лушка расплылась в улыбке и довольно подытожила.

– Ага, не справитесь вы со стиркой, барышня! А я отнесу белье прачкам!

То есть самой его стирать совсем не обязательно? Вот ведь… лиса хитрющая! Но поздно, уже согласилась взять ее.

С другой стороны, мне было вполне понятно ее желание уехать из деревни. Женихов здесь осталось мало – половина молодых парней после отмены крепостного права в город уехала. Зато невест, – выбирай, не хочу, – по три девки на одного неженатого.

У безалаберной Лушки тут шансы выйти замуж ноль целых. минус сотых.

Придется коротать свой век приживалкой-бобылкой в семье брата. Судьба незавидная. А в городе, глядишь, и сумею ее в хорошие руки пристроить. Если сначала удастся причесать хорошенько.

Так и вышло, что к Москве мы подъехали целой компанией: я, Лушка, Никита и правящий телегой Пафнутий. Мне его постоянно хотелось назвать Фунтиком, – и по созвучию имени, и по общей залиристости шебутного неугомонного характера. До того он был похож на поросенка из мультика.

– Кудать теперича, Лизавет Петровна? – возница слегка натянул поводья, останавливая лошадь, и обернулся ко мне, – я туточки окромя дороги к рынку ничего не знаю.

Я была примерно в том же положении, даже худшем. Он-то почитай каждую неделю в столицу с грибами-ягодами ездил и вообще отличался редкостным для сельского жителя умением везде себя как дома чувствовать.

Теперь Пафнутий смотрел на меня, ожидая дальнейших указаний. А я… растерялась.

Вот насчет места жительства в Москве планов у меня как раз и не было. Просто в голову не пришло заранее их продумать. Живя в провинциальной глуши, я довольно быстро привыкла к отсутствию и горячей воды, и канализации, и электричества. Но вот большой город заочно оценивала по прежним меркам, со всеми благами привычной цивилизации.

Забыв, что здесь нет никакого интернет-поиска.

– А какие есть вообще варианты, где тут приезжие останавливаются? Постоялые дворы, гостиницы?

Спрашивала я у фельдшера, как самого образованного и успевшего попутешествовать, но ответил вездесущий Пафнутий:

– Гостиницы – они для больших господ, шибко дорогие. А на постоялом дворе вам, Лизавет Петровна, жить не следовает. Непотребно!

Ночевать под открытым небом на телеге, вповалку я считала еще более неподобающим и, главное, не комфортным. Поэтому попробовала предложить один из знакомых по прежней жизни вариантов.

– А комнату здесь снять можно? Или часть небольшого домика?

– Точно, хвартера вам нужна, барышня! – аж подскочил на месте, до того обрадовался, Пафнутий-Фунтик, – со мной рядом на рынке одна баба соленьями-квашеньями торговала, так она как раз сказывала, что у нее две комнаты лишние.

– Ну зови свою бабу с соленьями и невостребованной жилплощадью, – обреченно кивнула я. Все равно других вариантов не предвиделось.

– Я в прошлый раз у своего соратника останавливался, – нерешительно признался Никита, – можно к нему попробовать попроситься.

– А он попросит от нас в качестве оплаты в какого-нибудь министра бомбу кинуть, – ввязываться в политику мне совершенно не хотелось, а устраивать террористические акты – тем более. Не подходящее это дело для мирного бухгалтера.

Тут как раз и Пафнутий подошел с высокой сухощавой женщиной лет сорока в темном опрятном платье. Только взглянув на ее суровое выражение лица и сердитый взгляд, сразу поняла: не будет у нас взаимного понимания.

Так и вышло.

 – Блудников и на порог не пущу! Ни одной курвы в моем доме не будет! – громко и очень возмущенно заявила женщина, прожигая нас с Никитой гневным взглядом. Еще и руки в бока уперла с таким видом, будто мы сейчас силой начнем к ней в жилище прорываться, а она нас будет останавливать.

Возможно, даже ухватом, очень уж воинственно выглядела.

Пока мы с фельдшером оторопело переглядывались, пытаясь понять кого из нас в какую категорию записали и по которому поводу, сердитая баба развернулась на месте и собралась убраться восвояси. Я, признаться, даже облегчение испытала: жить с такой скандалисткой рядом – хуже не придумаешь.

Пришла, оскорбила на пустом месте и уходит счастливая.

Вот сама она как раз эта непонятная «курва» и есть. Самая настоящая!

Но тут вмешался Пафнутий, подкинувший нам такой вот сомнительный сюрприз вместо домовладелицы:

– Ты, Авдотья, совсем ума лишилась или огурцов своих переела? – завопил он, наскакивая на женщину, как петух на гусыню. То есть бойко, но держась на расстоянии, – чтобы не зашибла ненароком, – ты почто мою барышню похабными словами лаешь?

Лично я узнавать, почему меня в блудодейские курвы записали, не хотела. Махнула Пафнутию рукой, – пропусти, мол, пусть уходит поскорее, пока зеваки вокруг не собрались. Но вредная баба расставаться с нами резко передумала и спросила почему-то у Фунтика:

– Барышня, говоришь? Как есть, настоящая? – смерила Никиту неприязненным взглядом и добавила, – почто тогда с мужиком жить надумала?

Я ее интереса не поняла, зато остальные сразу разобрались, да только мне объяснить забыли. Революционный просветитель народа покраснел, как помидорка в теплице, Лушка чуть с кулаками на противную тетку не бросилась, но неожиданней всех отреагировал Пафнутий.

– Так братец то ейный, – заявил он и веско добавил, – дохтур!

– Фельдшер, – стеснительно поправил его Никита и отчего-то покраснел еще сильнее, вплоть до полной багровости. Я только взгляд с одного на другого переводила, пытаясь разобраться в происходящем.

– Во-о-от! – Фунтик от названия чужой профессии даже приосанился, – чуешь, каких жильцов тебе, дуреха, сватаю? А ты на них с помойной бранью кидаешься, тетеха безмозглая!

На Авдотью незнакомое слово тоже произвело впечатление, но посматривала она на нас все равно с подозрением. Оно и понятно, никакого сходства между мной – светлоглазой, русоволосой с легким рыжеватым отливом блондинкой и похожим на галчонка брюнетом Никитой и близко не было.

Постепенно я начала догадываться, почему тетка отнеслась к нам так неприязненно.

– Двоюродные мы, – пояснила коротко, – братец за мной присматривает.

Новоявленный «братец» только рот открыл от изумления, привыкая к новой родственной действительности. Зато Лушка охотно, хоть и непонятно, но с энтузиазмом поддакнула:

– Они у нас во флигеле жили! С болезными возилися!

Вот теперь Авдотья окончательно подобрела и полностью преобразилась, оказавшись вполне нормальной женщиной. Долго кланялась и извинялась за свои обзывательства, с трудом ее успокоила. Время-то уже позднее, надо успеть посмотреть предлагаемые комнаты, – вдруг они мне не понравятся?

А потом еще обустраиваться.

Да и доверия наша будущая хозяйка пока не вызывала. Неизвестно, что еще ей в голову втемяшится, за что она на нас может накинуться. Ищи потом ночлег на ночь глядя. Но и других вариантов размещения…

Их попросту не было.

Очень зря я заранее не подготовилась, только времени на это тоже не было. Ни продумать ничего, ни найти квартиру подходящую. Братец со своим негаданным сватовством словно снег на голову в июне внезапно свалился. Не успела я никакие выходы из ситуации предусмотреть. Да и выообще такое положение не предвидела. Хорошо хоть, деньги заранее для маслобойки копила, не совсем беспомощной и нищей осталась.

Ладно, деваться все равно некуда… со всем справлюсь!

Только посмотрю, что за жилье нам Авдотья подготовила. И в Земельную канцелярию наведаюсь. Очень уж меня неправильность в бумагах беспокоила.