Глава 4

Пока ехали к ее двору, Авдотья объяснила причину недоразумения и собственной… скажем пока вежливо – несдержанности.

Дело в том, что раньше, до отмены крепостного права, у многих помещиков имелись полюбовницы, да не по одной штуке, порой до десятка доходило. Целые гаремы. Девушек одевали, как дворянок, а некоторых даже обучали «господским» наукам и подобающим правилам поведения.

Став свободными, прежние барские любимицы оказались в очень неприятном положении. К прежней простой крестьянской жизни они возвращаться не хотели, слишком от нее отвыкли. Да и не приняли бы в деревне девок гулящих, хотя те совсем не по своей воле в «фемины»* попадали.

Вот и приезжали девушки в большой город, надеясь найти себе здесь мужа из разночинцев и обедневших дворян попроще.

Глупенькие! Сказка о Золушке в жизни очень редко воплощается.

А с другой стороны, и деваться им было некуда.

Мужчины охотно пользовались наивностью девушек. Брали на временное содержание, развлекались с ними, обещая вскоре жениться, а потом бросали без всякого сожаления. Несчастные дурочки скатывались все ниже и ниже очень быстро, заканчивая…

Понятно, как и кем заканчивая.

Впрочем, далеко не все из них были такими доверчивыми. Часть девиц вполне осознанно искала богатого покровителя взамен разорившемуся хозяину. И услуги они свои старались продать подороже, хотя итог был все тот же, предсказуемый.**

Вот и вызвала я у Авдотьи подозрения. Не только тем, что вместе с мужчиной хотела поселиться, но и не правильным способом передвижения, – настоящие дворянки на телегах не путешествуют. А вот бывшим крепостным барскую коляску взять было неоткуда, всегда на подводах приезжали.

Еще одно незнание мной местных правил, – даже не подумала о подобных тонкостях.

– Но все одно, в разных комнатах жить будете! – решительно заявила наша будущая арендодательница, когда мы уже подъезжали к ее домику.

Женщина оказалась очень религиозной и богобоязненной, это я быстро поняла. Она любые внебрачные связи считала страшным грехом и не желала ему потворствовать. Потому и отреагировала на нас так невежливо.

Кроме того, пустив к себе девицу сомнительного поведения, Авдотья могла и сама пострадать. Продавать свои постельные услуги в этом времени не запрещалось, но для сначала надо было получить специальное разрешение – «желтый билет». Нелегальных же жриц любви полиция строго преследовала.

– Конечно в разных комнатах, как же иначе, – подтвердила я, потому что ничего иного вовсе не планировала. А Никита так убедительно покраснел и замотал головой, что последние подозрения в нашей блудодейской курвости сразу же отпали.

Ну какие между нами могли быть любовные отношения? Подумать, и то смешно.

Домик у Авдотьи был маленьким, но уютным и очень чистеньким. Всего пять небольших комнаток: три жилых, кладовая и кухня. Мне предложили самую большую и дальнюю, следующей располагалась хозяйская – как естественная преграда между мной и фельдшером, что нас с ним полностью устраивало.

Меня уж точно, без малейших сомнений.

Я действительно воспринимала этого восторженного наивного парня как дальнего, слегка сбившегося с правильного пути родственника. Но совсем не такого противного, как мой настоящий братец. С Сергеем мне точно больше никогда встречаться не хотелось, понятно было, – не выйдет из него нормального человека, даже пытаться перевоспитать не стоит.

Гаденькое мерзкое существо, с легкостью готовое променять родную сестру на деньги.

Жалкое и одновременно неприятное.

А Никите надо только мозги слегка на место поставить и выбить из них застрявшие там лозунги. В остальном он и ответственный, и верный, и порядочный, просто молодой еще очень. Лучше пусть станет хорошим врачом, чем еще одним террористом, швыряющим в людей самодельные бомбы.

Но вернемся к нашему обустройству на новом месте. Фельдшеру выделили самую дальнюю комнатку за кухне, совсем крохотную, но он своим закутком был полностью доволен.

А Лушке назначили ночевать вместе с хозяйкой, – все считали, что негоже жить прислуге в одной спальне со своей барышней. И я не стала лишний раз спорить, мне одной располагаться в комнате и правда привычнее.

В целом, мне наше новое жилище понравилось, и брала Авдотья совсем недорого. Главным же достоинством ее домика было близкое расположение к центру Москвы, не на дальней окраине. При отсутствии такси и общественного транспорта – очень большое преимущество.

Теперь предстояло самое главное, – на работу устроиться.

А вот с этим… Не только у меня возникли большие сложности.

– Идите-ка вы отседова, барышня, покуда дворника не кликнул! У нас контора приличная, девиц не держим! – пригрозил мне упитанный нагловатый приказчик. Выглядел он неприступным и заносчивым, как Кавказский хребет в непогоду. И не было никакой возможности прорваться сквозь эту неприветливую преграду к хозяину.

Мыловаренный завод Тюряпина был третьей по счету неудачей. Сюда я пришла в надежде, что владелец небольшого предприятия будет менее привередливым и согласиться хотя бы выслушать. В остальных местах меня сразу, без разговоров заворачивали.

В этой захолустной конторке я даже некоторого успеха добилась, встретилась с приказчиком. Но услышав о моем желании работать счетоводом*** тот сначала выпучил глаза в немом изумлении, раз пять переспросил с таким видом, будто перед ним сидит сумасшедшая, а потом и вовсе пригрозил позвать дворника.

И вовсе не затем, чтобы мусор вымести, в городских домах и заведениях крепкие плечистые мужики с метлами служили кем-то вроде охранников. Убирали не только опавшую листву, но и нежеланных посетителей.

Пришлось уйти самой, иначе неудобно бы получилось.

Домой возвращалась, раздумывая над новой тактикой. Сегодня я честно говорила о своем намерении устроиться на работу. Раз уж ничего хорошего из этого не вышло, надо действовать в обход, хитростью. Подобрать подходящий предлог, чтобы сразу попасть к хозяину, а там все будет зависеть от того, как разговор поведу.

Уж крупный купец или промышленник должен понимать свою выгоду.

С такими вот мыслями и планами приехала я к домишку Авдотьи. Приехала довольно поздно – прямиком к ужину, очень уж много времени передвижение по Москве на извозчике занимало. Каша меня и правда ждала, а вместе с ней Никита.

И дурные новости…

----- 

* Фемина – в самом этом слове ничего плохого нет, оно переводится как “женщина”. Но в 19 веке так называли дам легкого поведения.

** К сожалению, этот факт не выдуманный, а реальный, исторический. И очень многим девушкам не повезло оказаться в подобной ситуации. Родные просто не хотели принимать назад “непутевых” дочерей, хотя большинство из них вовсе не по своей воле стали игрушками барина. Их просто никто не спрашивал, могли и силой заставить.

*** Счетоводами раньше на Руси называли бухгалтеров.

 -----

– Что значит, «волчий билет»? – я хоть и была голодная, кусок в горло не лез от таких новостей. И ложкой хотелось не каши зачерпнуть, а треснуть по лбу собеседника.

– Простите, Елизавета Петровна, – Никита попеременно переходил от яркой пунцовости к бледности и обратно. Иногда смена окраски сбивалась с настроек и притормаживала: например сейчас, лицо белое, а уши алые, словно от чужого тела приставленные. Выглядело забавно, но мне было не до смеха.

Разобраться бы сначала с проблемами.

– Это значит, что у меня права ограничены. Не могу я фельдшером работать. И вообще никакие должности для образованных занимать не могу. Я хотел вам признаться, правда, но… побоялся, – смущенно признался парень, отводя глаза в сторону и тут же вскинулся, – Это все из-за неправильного режима! Я хорошо при больнице обучался, а билет этот за разговоры пропагандистские! и кружок… революционный.

– Просто замечательно, – похвалила я таким тоном, что с него весь запал словно ветром сдуло, – и что ты от меня еще скрыл? Какие другие подвиги? Банк ограбил, то есть экспроприировал наличность для борьбы с царизмом? Пару десятков человек прибил во имя лучшего будущего? С броневика выступал на площади?

– С к-какого броньвика? – Никита смотрел на меня большими, как две глиняные плошки на столе, растерянными глазами и очень старался под стол не упасть.

Похоже, я не просто произвела на него неизгладимое впечатление своим знанием тонкостей революционного движения, но и изрядно этим знанием напугала. Особенно броневиком, который вообще еще не изобрели. *

– Признавайся! – хлопнула ложкой по столу, – во всем и сразу, как на исповеди! Что еще успел натворить?!

Примерно таким же образом я из своих офицеров поначалу все бухгалтерские документы выбивала, пока к порядку не приучила. Они, конечно, ребята хорошие, но безалаберные. Вечно считали бумажки делом десятым, не слишком важным. А у меня отчеты, пенсионный фонд, казначейство, министерство по имуществу...

Вот и приходилось иногда характер показывать.

На Никиту тоже подействовало. Или он заметил промелькнувшую в глазах грусть по былым сослуживцам? По оставленному миру, по дочери с внуками? И принял на свой счет, решил, что в нем окончательно разочаровалась и сейчас выгоню?

Если честно, я и правда была очень зла и расстроена. На самом деле и обмана-то не было, скорее умолчание, а его вполне понять можно. Сама же уговаривала нести в народ лечение, вот парень и поверил, новой идеей загорелся.

От отсутствия диплома, или что тут выдают как свидетельство об образовании, знаний у него точно меньше не стало. Во всяком случае, последние полтора месяца справлялся фельдшер со своими обязанностями неплохо. Никто от лечения в деревне не помер.

А если вспомнить, как в прошлой жизни участковый врач искал в интернете таблетки от давления… Прямо при мне, не стесняясь, лазил в телефоне. По сравнению с ним Никита и вовсе молодец, даром, что фельдшер без классического, правильного образования **

– Простите меня, Елизавета Петровна! Клянусь, ничего такого я не делал! И объедать вас не буду, не думайте, завтра же пойду, на фабрику работать устроюсь!

А парня действительно проняло: лицо как мел бледное, пальцы подрагивают, губы непослушные. И смотрел он на меня с таким раскаянием, что сразу пожалеть захотелось и по макушке погладить.

Но я неуместные сейчас порывы сдержала, вместо этого спросила:

– И кем собрался устраиваться, простым рабочим?

Никита истово закивал, он сейчас на что угодно был согласен, а я задумалась. Ситуация и правда не приятная. Пусть всего три адреса сегодня обошла, но общее отношение общества заметить успела. Женщина здесь может работать только горничной, прачкой, кухаркой, уборщицей – кем-нибудь не квалифицированным.

А барышням и вовсе трудиться не следует, надо гордо помирать с голоду.

Меня такой подход не устраивал.

Изначально я думала, что Никита легко устроиться в больницу фельдшером, да и сама не пропаду с такими знаниями, но все оказалось намного сложнее. Теперь надо было думать, как прокормить сразу трех человек, а отложенных денег надолго не хватит.

Ну, для себя я уже все решила, завтра же попробую действовать по новому плану, не так прямолинейно. А вот с остальными…

– Никита, ты же здесь, в Москве, учился? – спросила. Так и тарашившийся на меня парень словно очнулся и снова затряс головой, соглашаясь, – были в вашей больнице врачи, которые к тебе хорошо относились? Видели, что не совсем дурак и стараешься?

Мой собеседник на секунду задумался, а потом уверенно отчитался:

– Да, доктора Пономарев и Богдашев.

– Вот и отлично, – обрадовалась я: так и думала, что у парня не только идеи, но и мозги со старанием имеются, – завтра пойдешь, попробуешь с ними встретиться и попросился на работу. Пусть не фельдшером, простым санитаром.

По выражению лица Никиты поняла, что санитаров здесь тоже не было*** и быстро поправилась: – Да хоть уборщиком просись! Сразу на две ставки. А на самом деле будешь людей лечить за двойную зарплату разнорабочего. Так и объясни этим врачам.

Наверное, здесь еще таких схем обхода правил не знали, потому что парень очень удивился. Даже на время забыл о своем раскаянии.

– А как же волчий билет?

– Так числиться ты будешь уборщиком, никто не придерется. А толковых помощников у врачей сам говорил, в больницах не хватает. Вот и будет вам взаимная выгода.****

Пока фельдшер растерянно хлопал глазами, – слов сегодня ему явно не хватало, растерял все где-то по дороге, я вспомнила о причинах его сложностей.

– И скажи врачам, что все осознал и исправился, больше никаких кружков с революциями! – добавила, напустив в голос строгости, – если надо, я могла бы за тебя поручиться. Только не обмани мое доверия!

Никита даже на это согласился без споров, так боялся меня разочаровать. Похоже, тоже привязался незаметно, вот теперь и сидел с глазами, как у котика из Шрека. Большими и несчастными. А на фабрике ему делать нечего, – там такие условия адские, что полгода протянул бы максимум. Из-за собственной дурости.

После ужина, не слишком вкусного и уже холодного, – каше наши разбирательства были безразличны, она просто остыла, превратившись в клейкую подошву, мы разошлись по своим комнатам. Но заснуть я долго не могла, хоть и устала, как грузчик на ярмарке.

Думала о том, что моя новая жизнь больше напоминала бег с препятствиями, чем прежнее спокойное тихое существование. Даже поиск работы превратился в квест по обходу привычных всем правил.

Было непривычно, страшновато… интересно.

А еще я немножко жалела, что пришлось уехать, так и не встретившись больше со своим спасителем. Очень уж хотелось заехать к нему в нормальном, приличном виде, поблагодарить, угостить пастилой черничной, разобраться, что он за человек на самом деле…

И как-то очень обидно делалось при мысли, что мы с ним больше никогда не увидимся.

 -----

* Первый броневик был изобретен почти через сорок лет после описываемых здесь событий, в 1902 году. Никакого общего вида и конструкции броневики не имели: главное, – чтобы само ехало и было бронированным. Иногда получались вот такие забавные штуки на колесах.))

 ** Специального образования для фельдшеров тогда не было, они учились при больницах, одновременно помогая врачам.

*** Да, никаких санитаров в то время не было и даже указ о сестрах милосердия только через полгода вышел. А пока больные лежали сами по себе и старались выжить в таких вот замечательных условиях.

***С медициной в России тогда было не просто плохо, ужасно! Один врач на 95 тысяч человек, даже представить такое не получается.

 -----

– Ну вы же понимаете, что у себя в конторе я вас держать не смогу? – спокойный, вежливый, вполне доброжелательный тон фабриканта Астахова с его словами никак не вязался. Но и на категорический отказ не походил, поэтому я рискнула задать напрашивающийся и даже ожидаемый им наверное вопрос:

– А что вам мешает?

– Все, кроме ваших удивительных для девицы способностей, – обезоруживающе улыбнулся собеседник и пояснил, заметив недоумение на моем лице:

– Компаньоны такое назначение не поймут, а завистники и конкуренты используют против меня. Пойдут слухи, что совсем из ума выжил, раз барышню на серьезную должность взял. Или что у меня проблемы с деньгами, а в делах кавардак, если уж не могу хорошего работника себе нанять.

Слышать подобные рассуждения после устроенной мне Астаховым проверки было обидно. Словно и не он больше часа заставлял меня показывать все свои знания и умения. Неужели до сих пор не понял, что специалист я очень хороший?

– Мое мнение тут роли не играет, – пояснил фабрикант, – оно привычное положение дел не изменит. Барышня-счетовод для людей навроде обезьянки ученой, такая же диковинка. Не заставлять же вас выступать на публике с фокусами в качестве доказательства своей пригодности?

Может промышленник и хотел меня утешить, а получилось вдвойне неприятно. Кому понравится чувствовать себя цирковой макакой с расходными тетрадями под мышкой? Хоть правда иди, продавай билеты на невиданное зрелище: девица дебет с кредитом сводит без ошибок.

Аншлаг обеспечен.

Ну вот почему я попала в такое время, где в женщинах только приложение к мужу видят? Где никому не нужен ни мой профессионализм, ни знания? Умом понимала, что могло быть и намного хуже. В каком-нибудь средневековье вообще бы пришлось сидеть послушной тихой мышкой в высокой башне. Рожать каждый год наследников, а в перерывах вышивать на пяльцах розочки крестиком.

Так себе перспектива, со всех сторон убыточная. Еще и потому, что вышивальщица из меня, как из крокодила сестра милосердия. Очень неумелая.

Но все равно царапало такое вот пренебрежение.

С Астаховым мы в итоге договорились, но и своего этот прожженный делец не упустил. Работать предстояло на дому, чтобы ни его, ни свою репутацию не портить, а оплата – сущие слезки. Треть от положенной, потому что барышня.

И это после нещадного торга, начинали мы свой спор вообще с одной пятой.

Обидно.

Вот так и получилось, что вроде добилась своего, нашла работу, только никакой радости от своей победы не испытывала. Скорее глухое маетное раздражение из-за несправедливости. Положение Никиты было примерно таким же. С доктором Богдашевым он договорился, в больницу устроился, но работать там ему было трудно.

С одной стороны, приходилось очень стараться, чтобы не разочаровать пошедшего на уступку врача. С другой, – его привилегированное положение не нравилось остальным подсобным работникам и фельдшерам. Постоянно норовили то подставить выскочку, то загрузить посильнее.

Такая тихая, незаметная с виду война выматывала нервы намного больше настоящих боевых действий. Там хоть понятно, где враг и от кого удара ждать. Никита старался не жаловаться, не показывать, как тяжело ему приходится, но я видела: парень в буквальном смысле дошел до ручки.*

Вполне довольной жизнью казалась только Лушка. Ее мы тоже к работе пристроили – вместо нашей хозяйки на рынке торговать. А у Авдотьи стало больше времени на готовку, которая в местных условиях была делом нелегким и длительным. На продажу женщина не только соленья делала, еще и кисель варила.

Для меня такая торговля стала неожиданностью.

И даже немножко шоком.

Ничего похожего на знакомый с детского садика напиток это блюдо не имело в принципе. Готовилось вовсе не из фруктов с ягодами, а из овса или гороха, да еще и маслицем щедро сдабривалось. Выглядело оно не слишком аппетитно, – как мутный белесый холодец. Его прямо ножом на кусочки резали.**

По вкусу же… мне вообще не понравилось, а местные жители любили, очень часто вместо нормального обеда покупали.

Еще и нахваливали.

Причем кушанье было настолько популярным, что в Москве сразу несколько улиц Кисельными назывались, там любимое народом лакомство готовили. *** Как по мне, так редкостная гадость, – не подготовилась я за шестьдесят прожитых лет к подобным гастрономическим извращениям.

Но торговля у Лушки шла бойко: я ей еще и короткие стишки-зазывалки сочинила. Простенькие, без намека на художественную ценность, зато покупателям нравились, привлекали внимание.

– Не отведал киселя? День прошел сегодня зря! – задорно орала Лушка, распугивая нахальных городских ворон и стоящих по соседству торговцев.

Набирала воздуха в грудь побольше и радостно выпаливала во всю мощь своих здоровых, на свежем деревенском воздухе окрепших легких:

– Ешь соленья и кисель, будешь крепким, словно пень!

И добивала нежные, не подозревающие об агрессивном маркетинге души местных жителей финальным:

– Хочешь сильным стать и крепким? Овсяной кисель отведай!

Покупатели у ее прилавка не переводились, даже в очередь выстраивались. Реклама, она такая, любой товар двигает.

Даже кисель гороховый.

В общем, жизнь потихоньку налаживалась, с голоду нам теперь умереть не грозило. Вот только моя деятельная натура успокаиваться на этом не хотела: не нравилось мне наше с Никитой неустойчивое, зыбкое положение.

Весь оставшийся век прозябать, работать за копейки, прятать от окружающих свои настоящие таланты и умения, подстраиваться под принятые здесь правила?

Нет, это только временная мера, она меня не устраивает!

Что делать дальше я пока не придумала, от того и шла на прием в Земельную канцелярию с замиранием сердца. Первый раз я побывала там сразу же после приезда, но местные учреждения сильно отличались от привычных мне в прошлой жизни.

Никакой общей базы данных: пока запрос подашь, пока на него ответ дадут, да все данные перепроверят. А потом еще перешлют в нужное ведомство…

Десять раз поседеть и все проклясть успеешь!

Но я была настойчива. Еще когда разбирала документы в усадьбе, заметила странность. Налоги на землю начислялись чуть выше тех, что нашему имуществу соответствовали. Совсем немного, можно было и за ошибку принять, но я же профессионально въедливая. Внимательная.

Подняла все старые бумаги, высчитала, что росли эти непонятные платежи пропорционально остальным ставкам. И предположила: есть у нас еще надел земли – никому не известный, потерянный. На него нам государство налоги и насчитывает.

Оставалось только найти пропавшее имущество.

А потом каким-то образом от братца обезопасить…

Что ж, я попробую!

 -----

* Как ни странно, но выражение “дойти до ручки” связано с русской кухней и довольно старое. Раньше на улицах часто продавали аналог нашего фаст-фуда, калачи, а их дужка была своеобразной ручкой, за которую при еде держались. Вред грязи для пищеварения и тогда понимали, поэтому обкусывали до “ручки”, а ее выкидывали. Ну а если уж и ее кто-то съесть не побрезговал, значит, точно дошел до последней крайности. До ручки. )))

** Традиционный русский кисель готовился так: овсяную муку или измельченный горох запаривали кипятком, слегка подслащивали и оставляли сбраживаться («кваситься») в тепле. Затем упаривали в печи до застывания. В готовое блюдо добавляли молоко, сливки или масло. Вкус... своеобразный.))

*** В Москве до сих пор есть Большой, Малый и Нижний Кисельные переулки, а также Кисельный тупик.