Глава 29

Все-таки выкрутиться из маскарадных неприятностей удалось с почти минимальным ущербом. Нервные клетки я в графу расходов не записывала, как предмет учету не поддающийся.

От мерзкого франта пока никаких неприятностей больше не было, от лишних вопросов Шувалова тоже отбиться сумела. Просто подтолкнула вовремя локтем подругу, сказала жалобным голосом, что вот прямо сейчас точно упаду в обморок, и ей сразу стало не до Демидова.

Впрочем, бывший жених моей уловке не поверил, я это сразу заметила.

Только никак понять не могла: что ему вообще от меня надо?

Помог, проявил благородство — и на этом всё должно было закончиться. Он же продолжал со мной встречи искать, да и в целом вёл себя неправильно. Наносить визиты незамужней барышне считалось неприличным, по балам я больше не ездила, но посыльный регулярно приносил от графа приглашения прогуляться по парку или ещё в каком-нибудь общественном месте.

У меня же столько дел навалилось — не до гуляний.

Второй рекламный выход в свет стал гранатой с массовым поражающим действием, и теперь я собирала трофеи. Заказы на украшения не просто посыпались — рекой хлынули. Шульману пришлось нанять себе трех помощников, с этим он и без меня справился. Навёл справки в еврейской диаспоре, придирчиво выбрал среди десятка желающих.

— Ви себе даже представление сделать не можете, какие глупые шлемазлы нам достались, — сообщил он ворчливым тоном, очень довольно при этом щурясь, — у меня уже все руки горят и чешутся заготовку приличных людей из них сделать. Еще лет пятнадцать моего испорченного здоровья, и я таки научу их сразу радоваться работе. А не спрашивать неприличные вопросы про размер ещё незаслуженного жалованья.

Из чего я сделала вывод, что подмастерья несомненно талантливы, иначе вредный ювелир совсем иначе бы о них отзывался. И обойдутся нам не слишком дорого. С деньгами вообще была проблема. Несмотря на множество заказов, траты предстояли намного большие. Надо было срочно открывать магазин, а это дело недешёвое. Нельзя же и дальше общаться с клиентами через Киселеву или принимать их в обычной квартире.

Несолидно.

Поэтому пришлось снова обратиться в контору и мотаться по городу на извозчике, осматривая помещения. Для будущего ювелирного салона и мастерской при нем. Одно место мне сразу понравилось, просто идеальное.

А вот его владелица…

— Нишкни! Экий ты ретивый! — бесцеремонно оборвала она конторского представителя, когда тот пытался на мои вопросы ответить. — Хороший дом сам за себя всё скажет. Только где у молодежи нынче понимание? Ни порядку, ни уважения к старшим. Бесовство одно на уме!

С чего появились такие странные обвинения, осталось для меня загадкой. Разве что из общей вредности характера хозяйки помещения. Колдовских кругов мы на полу небольшого уютного зальчика не рисовали, чёрных кошек с собой не принесли, лягушачьими шкурками у нее под носом не трясли, заклинаний не читали.

И вообще ничего предосудительного не делали.

Риэлтор местного разлива, наверняка вчерашний студентик, — совсем молодой, жизнью и чужим хамством неотесанный — побагровел от грубого окрика и стушевался. А я поняла, что с такой хозяйкой и врагов не надо, целое войско неприятеля собой заменит.

И решила держаться от неё подальше.

Только вот беда: все остальные помещения совсем не нравились. Совсем не подходили для задуманного. То место глухое, слишком далеко от центральных улиц расположенное, то состояние плохое, то мастерскую разместить рядом нет никакой возможности.

После трехдневного бесплодного катания по городу пришлось возвращаться к хамоватой госпоже Шапошниковой. Пока ехали, конторский представитель рассказал мне её историю, очень необычную. Пелагея Степановна оказалась женщиной не глупой и решительной, но приятней её это не делало.

— В сорок лет осталась вдовой с пятью детьми, представляете, — размахивая руками, описывал биографию купчихи бывший студентик. — Ей бы тихо в своём Подмосковье сидеть, а она… Лавку, от мужа доставшуюся, продала, в столицу переехала, табачную торговлю открыла! И ведь никогда раньше делами не интересовалась, жила себе тихо. А сейчас… Три магазина с пахитросами, табуны мальчишек торгуют за копейки табаком в розницу, несколько доходных домов скупила. Как только ухитрилась?

— Ради детей чего только не сделаешь! Из кожи вылезешь, лишь бы накормить досыта, да счастливую жизнь обеспечить, — уважения к купеческой вдове у меня резко прибавилось. Молодец какая, не растерялась, вместо того, чтобы просто наследство проедать, достойный капитал своим чадушкам заработала.

— Да какое там, — конторский представитель скривился так, будто килограмм лимонов за раз надкусил. — Детей она, говорят, в конец заела! Сын жениться который год не может, невеста к такой свекрови идти отказывается. А долю в наследстве мать не даёт, всё при себе держит. С дочерьми же и вовсе беда, так и помрут старыми девами.

— Почему? — удивилась я такой несправедливости.

Но тут мы приехали, и всё сама узнала.

– Иди, Машка, проводи людей, чай не барышня, без дела тут сидеть, – скомандовала Шапошникова. – и им тут неча без присмотра шастать! То уходят, то возвращаются, а у меня без того забот полон рот.

После такого приветствия захотелось повернуться и уйти не оглядываясь. Еле удержала себя, чтобы не сказать хамке пару ласковых. Но устраивать базарную брань вместо просмотра было глупо, а уподобляться дурнющей бабе – тем более. Вместо этого спокойно заметила:

– Если вам не нужны арендаторы, всего хорошего, – и демонстративно повернулась к выходу.

Конторский представитель испуганно округлил глаза до размеров ушей от чебурашки, дернулся сначала за мной, напоролся на свирепый купчихин взгляд и заблеял что-то примирительное.

Я спокойно продолжала идти к двери, только оооочень медленно.

– Да что ж за молодежь нынче пошла, как есть нетерпеливая! И непременно с гонором! Не держите обиду, барышня, мы люди простые, купеческого рангу, всякое порой сказануть можем. Почто ж так сразу разворачиваться!

На извинение бурчание Шапошниковой смахивало так себе, с огромной такой натяжечкой. Но помещение… Ни одно из других увиденных не подходило под мои требования. Поэтому обернулась выжидательно: вроде и уйти еще могу, и послушать деловое предложение.

Хозяйка оценила мой маневр правильно, она действительно была баба не глупая, хоть и невоспитанная.

– Машка, кому сказано! – рявкнула на манер прапорщика, – живо беги показывай, чего захочет барышня! Вот же послал Господь вместо детей содомское наказание!

– Конечно, маменька, все сделаю, – худенькая большеглазая девушка казалась бледной тенью дородной и румяной Шапошниковой. Я ее сначала за прислугу приняла: и одета скромнее некуда, и стояла за спиной матери почти незамеченной. А говорила так тихо, что едва расслышать удавалось, – робкий испуганный шелест на фоне грозных окриков.

Покорность дочери купчиху ничуть не утихомирила, ей срочно надо было хоть на ком-нибудь злость выместить. После моего отпора, который проглотить была вынуждена.

– Сделает она, вот уж одолжение! А хотела бы сидеть весь день праздной барыней. Никакого от вас толку, дармоедов, никакого уважения! Уж не знаю, что с вами будет, когда помру! По миру пойдете голодранцами. Хорошо хоть, не увижу того позорища!

Эта женщина унижала дочь с таким наслаждением, что не по себе делалось. От каждого грубого слова, от каждого попрека серая девушка-тень, как от удара съеживалась, словно ростом меньше делалась.

Мне было неловко, неприятно, жаль ее, хотелось поскорее прекратить жестокую экзекуцию. С трудом вклинилась в тираду Шапошниковой, сказала, что тороплюсь и поспешила к выходу. Ее дочь почти бегом за мной следом бросилась.

Помещение под будущий магазин и при повторном просмотре ничуть не хуже оказалось, подходило для меня полностью. Но вместо того, чтобы планировать, как и где разместить витрины, я все время на нашу спутницу поглядывала. Уж больно несчастное у нее было на лице выражение, хоть и старалась скрыть его.

И застарелая тоска в глазах, как у забитого щенка или у пойманной в силки дичи.

Не утерпела, улучила момент, пока конторский представитель измерял по моей просьбе длину стен, и прошла из будущего торгового зала в соседнюю комнату. Мастерскую, тоже будущую.

– Вас ведь Марией зовут? Не знаю, как по батюшке, – улыбнулась сопровождавшей меня девушке.

– Можно просто Машей, мы ведь не дворянского роду, – пролепетала она испуганно.

– Понимаю, что не в свое дело вмешиваюсь, но послушайте доброго совета. Это сначала трудно, но надо просто научиться пропускать мимо ушей все лишнее, неприятное. Слова – просто ветер, улетели и Бог с ними, а жизнь продолжается. Не надо позволять ее никому портить.

Сама не знаю, что на меня нашло, обычно я без спросу в чужие отношения не лезла. И с советами тоже, никому они не нужны, незваные. Но что-то эта несчастная девчонка до боли в душе тронула, воспоминание о дочери? О которой скучала, ночами думала. Маша ничем не была похожа на нее – уверенную в себе, бойкую. Давно уже со своей семьей, во ничуть мне не нуждавшуюся. И все же…

Мне просто захотелось подбодрить забитую девчонку.

Не смогла равнодушно пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметила.

– Жизнь? Да разве это жизнь! – она сначала словно от удара дернулась, а потом вскинула на меня огромные, полные застывших в них слез глаза и прошептала отчаянно, – от такого бытья только в омут головой, да грех! Нет у меня жизни, барышня, одни объедки от нее остались. Старшая сестрица с чахоткой лежит, так я и ей завидую, отмучается вскорости. А мне… некому и пожалиться, маменька всех подруг отвадила!

Никогда не была сентиментальной, но тут до нутра проняло. До чего же одинока и несчастна эта девочка, до чего же настрадалась от тиранства матери, если готова вот так, сразу открыть душу до донышка? Совершенно постороннему человеку, проявившему участие.

Все измеривший конторщик попытался войти, – подперла спиной дверь. Он здесь сейчас лишний. Прижала к себе Машу, гладила по волосам, себя и ее успокаивая. Шептала на ухо что-то утешающее, сама не понимая, что именно. Девчонка затихла с такой доверчивостью, что хоть сама реви белугой от общей жизненной несправедливости.

Настырный студентик продолжал долбиться, не понимая нашего уединения. Освободила одну руку, сунула в сумочку, на ощупь выудила свежеотпечатанную визитку. Почти насильно всунула в ледяные тонкие пальчики.

– Если вам нужна будет помощь, совет или просто выговориться, приезжайте ко мне, хорошо? И никаких омутов, что за глупости! Вместе найдем решение, договорились?

– Подождите, не открывайте! – девчонка будто опомнилась, снова зашептала судорожно, сглатывая текущие по лицу слезы. – Не снимайте магазин у маменьки, пожалуйста! Она…. я.. Я все вам про нее расскажу!

Ничего я не поняла, но дверь плечом притиснула покрепче. И осадила нетерпеливого риэлтора:

– Да подождите вы!

– Не снимайте магазин, маменька… она вас обманет! – Маша бросала пугливые взгляды в стороны, будто боялась, что её дражайшая родительница прямо из стены выпрыгнет, но продолжала шептать, – там, в документах, приписка хитрая! Она сначала подождёт, пока вы обустроитесь, а потом начнет каждый месяц плату повышать. Намного! Потому у нас никто и не задерживается, разоряются.

Даже самым мелким почерком написанный пункт договора я бы всё равно не пропустила, как-никак сорок лет опыта. Но забота девушки меня окончательно растрогала. А ещё говорят, не родятся апельсинки от яблони. Тут вон настоящий аленький цветочек вырос от репейника.

– Елизавета Петровна, – иерихонским ослом возопил за стенкой конторский представитель, – у вас дверь заклинило? Сейчас дворника кликну, он выломает!

То, что эта самая дверь при каждом его толчке подавалась и шипела тихими ласковыми ругательствами, парня ничуть не смущало. Как и большинство местных недавних студентиков, он был предельно далек от грубой прозы жизни. И о свойствах заклинивших дверей с интеллигентским презрением не задумывался. Наш Никита-фельдшер, когда я нашла его, тоже был таким же… не в ту сторону возвышенным.

Интересно, этот тоже с революционными убеждениями или просто немного дурак, без лишних сложностей?

В любом случае, незачем мне спину ломать вместе с обстановкою. Отодвинулась, освобождая проход, и тихонько шепнула Маше: Спасибо! Не потеряйте карточку с адресом, я буду ждать вас.

Теперь надо было думать, стоит ли связываться с мошенницей-Шапошниковой, даже зная заранее о её хитростях. Нет, конечно, и сама бы сразу засомневалась, прочитав замысловатую приписочку. Но до чего же жаль помещение — такое удобное, подходящее.

– Вы через два дома сходите, – тихонько пискнула Маша, пока риэлтор удивленно крутил ручку двери, спокойно и без проблем открывшейся, – там тоже место хорошее. Галантерейная лавка съезжает, хозяин ещё не успел подать объявление.

Ни о чём больше поговорить мы не сумели, только при прощании я по-дружески пожала ледяную руку Машеньки. И без слов, одним взглядом указала на зажатую в её хрупком кулачке визитку, напоминая, что буду рада видеть её. Девушка в ответ робко, одними уголками губ улыбнулась.

С большим трудом отделавшись от надоедливого конторщика, – он-то надеялся вот прямо сейчас заключить договор с Шапошниковой и получить свои комиссионные, – прошла дальше по улице. Не слишком поверив в возможность удачи, просто почему бы не проверить? Других вариантов все равно не было, весь город уже объездили.

И вот ведь чудо, там действительно освобождалось помещение, ничуть не хуже купчихиного. Его хозяин на радостях, что не надо никому за услуги платить, хлопотать или ждать арендаторов, даже скидку на первые полгода сделал.

Всё здесь было так, как мне хотелось бы, мысленно уже придуманный интерьер примерила. До последней черточки сошелся, в точности. И комната под мастерскую намного больше и светлее, чем у Шапошниковой, аж с тремя большими окнами.

А цена – ниже!

Поблагодарила про себя Машу: без неё могла и пропустить такую удачу. Решила, что обязательно навещу девушку, даже если сама ко мне не приедет. Неспокойно было на душе от её отчаянной фразы про омут. Как бы и впрямь чего недоброго не удумала, затравила ее совсем маменька. Нет уж, завтра или послезавтра нагряну в гости, и пусть попробует купчиха меня выставить!

Вот в такой вот странной смеси оживления от удачно снятого помещения и беспокойства о девушке, я и подкатила на пролётке к дому. Сразу и не поняла, что за мужчина у входа прохаживается, слишком мыслями была занята. Но высокий, словно врезанный в петербургскую вечную непогодицу силуэт отметила.

– Елизавета Петровна, не составите мне компанию? Прогуляемся вдоль бульвара. Рад видеть вас в хорошем настроении и добром здравии.

Шувалов, собственной персоною!

Надоело присылать мне приглашения, сам дождался. До сих пор я отказывалась от встреч под вполне благовидным предлогам, а сейчас… вроде как совсем неудобно. Но всё-таки попробовала, предчувствуя неприятное объяснение.

– Я тоже рада видеть вас, граф. Но сейчас я так замерзла и устала, может быть, совершим наш променад завтра или на неделе? – улыбнулась со всей возможной приятностью и… попыталась проскользнуть к входу.

Ага, уйдёшь от такого, как же!

Лучше бы тут стоял полк жандармерии, шансы были бы реальнее.

– Лиза, нам нужно поговорить и немедленно! – он так ловко и небрежно подхватил меня под руку, что со стороны это казалось вежливостью. А я почувствовала – не вырваться, хоть и хватка не была ни жёсткой, ни пугающей.

Просто рука, крепкая. Просто мужчина – рядом. Просто…

Спорить не стоило.

– Лиза, я знаю, у тебя серьезные неприятности, – продолжил он с такой интонацией, что уж вовсе засомневалась, чего ждать стоило. Холодный ветер бил сбоку в лицо мелкими снежными крупинками, за спиной сновали экипажи, цокали копыта, покрикивали извозчики. А для нас двоих жизнь словно замерла на мгновение.

Прислушивалась.

– Ты самовольно уехала от брата, и тут никто не может тебя осудить. Я первый брошу вызов любому, кто осмелится! – Шувалов жестко перечислял события и мне оставалось только дивиться его осведомленности, – Но в Москве ты не остановилась у тётки и попала в дурную историю. Дальше вовсе как в романах господина Дюма, только намного замысловатее. Поездка на Урал, непонятно откуда взявшееся наследство, поддельные документы на него в Земельном ведомстве, известие о нападении и твоей смерти. Я думал, что ты погибла, Лиза!

Последнюю фразу он сказал с таким сильным чувством, что я невольно вздрогнула. Резко подняла голову, встретилась с его взглядом. Алексей смотрел на меня почти зло и требовательно. Так, что и тепло становилось, и хотелось поёжиться.

Непонятное, тревожное ощущение.

– И теперь ты появляешься в Петербурге. Слава Богу, живая! И тебя прямо на балу опять преследуют. Это была не дурнота, не отпирайся, ты была напугана. Во что тебя втянули, Лиза? Кто тебе угрожает?! Расскажи мне, и я сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе.

Он помолчал секунду и добавил твердо:

– Даже если это преступление.

Сначала я просто удивилась: о каких преступлениях он говорит? То, что выдала Никиту за иностранца, даже император не посчитал мошенничеством. Не одобрил враньё, конечно, но и не стал наказывать. Потом вспомнила глупые обвинения английского посла…

– Вы тоже думаете, что я убила человека ради какого-то изобретения? Между прочим, моего собственного! – от возмущения я даже руку вырвала и остановилась, прожигая Шувалова злым взглядом. Вот уж не ожидала от своего спасителя! Таким заботливым, благородным выглядел, а англичанам поверил.

И откуда вообще так много знает про все события.

– Убийство?! Тебя обвиняют в убийстве? – если я была сердита и раздосадована, то граф… И слов подходящих не было, чтобы передать его состояние. Он схватил меня за плечи, слегка встряхнул, в лицо вглядываясь. И скомандовал так, что невольно захотелось вытянуться в струнку, по стойке смирно, будто на параде: – Рассказывай всё! Немедленно!

Приказывать Шувалов умел, этого у него не отнимешь. Сама не поняла, как начала говорить, и только потом подумала, что вовсе ведь не обязана. Но махнула рукой: лучше и правда сразу с ним объясниться. Ничего преступного или стыдного в моих приключениях не было.

Так зачем тайны на пустом месте разводить?

Проигрыш брата, сватовство, поездка в Москву и дальнейшее… В подробности особо не вдавалась, быстро перечислила события, только про маскарадного франта промолчала. И не поделилась подозрениями о Демидовой, всё равно они не доказаны. А бывший жених вполне мог оказаться её хорошим знакомым или дальним родственником.

Слушал он не перебивая, внимательно. Но плечо продолжал держать и все сильнее хмурился.

– Так что нет никаких обвинений в убийстве, всего лишь попытка моё дело отобрать, – закончила я, уже полностью придя в себя, – но вы и сами должны это понимать, если так много про мою жизнь знаете. Откуда, кстати?

– Пытался найти тебя.

– Зачем?

– Хотел помочь, – ответил он не раздумывая. – И каждый раз опаздывал. На Урале мне сказали, что ты погибла от нападения разбойников. А ты, оказывается, спаслась… Просто чудом! Но ведь могла и погибнуть. Одинокая, неприспособленная к жизни девушка, всего лишь с одной служанкой и непонятным фельдшером. Как ты вообще решилась на такое опасное путешествие?

– Потому что не хотела становиться пятой женой у старика, у которого они долго не заживаются. Или умирать от голода. Одиноким девушкам тоже иногда кушать хочется.

Вот какие ему ещё нужны после моего рассказа пояснения? Да и не думала я тогда, что поездка в Екатеринбург такой страшной окажется.

– Ты должна была остановиться в Москве у тетки! Это было бы самым приличным и правильным, – мой небольшой выпад не произвел ровным счётом никакого впечатления. Шувалов его просто мимо ушей пропустил, продолжая меня отчитывать. – Тогда ничего бы не случилось. Ты понимаешь, что тебе просто невероятно повезло? Барышня не должна попадать в такие ситуации! И уж тем более не создавать их сама!

– И кем бы я там была, приживалкой на птичьих правах? – огрызнулась я, медленно начиная закипать. Неприятно себя несмышленой девчонкой чувствовать, причем без всякого повода.

Ни о какой тётке брат не упоминал, вот и не знала о её существовании. А судя по тому, что ни одного письма от родственницы не было, не сильно бы мне в её доме обрадовались. Выставили бы за дверь или за первого встречного замуж выдали.

Он что, действительно не понимает? Никакого выбора у меня не было. Имение проиграно, ни крыши над головой нет, ни денег. И никакого желания выпрашивать кусок хлеба из милости!

– Это лучше, чем рисковать собственной жизнью, пускаясь в авантюры! А сейчас… Что за глупая выдумка про собственное дело? Это совершенно не подходящее занятие для юной незамужней барышни. Ты даже представить не можешь, сколько оно усилий потребует. Я тебя с детства знаю, какие изобретательства? Не пришла бы тебе такая ерунда в голову! И поведение на маскараде… Признайся, тебя в аферу впутали?

– Простите, граф, но по какому праву вы вообще объяснения требуете? – язвительно спросила я, окончательно выведенная из терпения. Ну ведь правда старалась разойтись с ним мирно, только сколько можно слушать претензии? – Вы мне не жених и не родственник, чтобы в мои дела вмешиваться.

– Лиза, я пытаюсь помочь, – голос графа стал холоднее петербургского ветра.

– Спасибо, но вы забыли спросить, нужна ли мне помощь. Позвольте, я вернусь домой, уже поздно.

По лестницам на третий этаж летела, аж юбки развевались, так душило негодование. Да с чего он пристал со своими подозрениями?

При первой встрече граф никакого интереса к бывшей невесте не проявил. И до этого, при расторжении помолвки… Не попытался со мной лично увидеться, расспросить о причине отказа. Просто принял его как данность, может, даже в душе и обрадовался. А теперь вдруг помогать решил, да ещё и с такой настырностью.

Когда со всем почти сама справилась.

Да и о какой помощи речь, если он считает дела ерундой, не подобающей барышне? А меня ни на что не способной, не приспособленной. Жениха найти подходящего, к неизвестной тётке отправить?

А ведь сначала показался мне таким…

– Ой, барышня, вы чегой-то как закипающий самовар, вся краснючая? И бежите оглашенною? Того аспида заново встретили? Уж была бы я рядышком, эк огрела б его! – поджидавшая меня в квартире Лушка поскорее заперла дверь. Ещё и плечом на неё налегла, будто боялась, что оттуда давешний франт выпрыгнет. Про него я верной горничной рассказала, очень уж хотелось хоть с кем-то пережитым поделиться.

– Нет, не того, да и не аспида, наверное, – заверила суетившуюся вокруг меня девушку, – но всё равно, вот чувствую, мы от него еще наплачемся. И, боюсь, так просто не отделаемся.