Глава 31

 Открытие собственного магазина…

При одной только мысли об этом меня пробирала мелкая дрожь волнения. Беспокойство, смешанное с нетерпеливым предвкушением. И страшно: как оно всё пройдёт, и радостно. Недели суеты, подготовки, хлопот, потраченные нервы и деньги. И вот наконец…

Торжественное открытие.

Если вы думаете, что я просто всё подготовила, перевернула табличку на входе и села рядом с приказчиком дожидаться покупателей, то сильно ошибаетесь. Не для того столько сил вложила, новые украшения рекламируя. Мне хотелось и ювелирный салон представить как нечто необычное, завлекательное. Так что сегодня здесь проходил почти настоящий приём по всем правилам.

Заранее были разосланы приглашения. Киселева расстаралась, список из почти сотни нужных людей составила. Пришлось заказать специальные карточки – нежно-бирюзовые, с золотым тиснением. Время в них вписала разное, чтобы толкучку не создавать. Хоть и стала после маскарада подумывать, что столичным аристократам она нравится. Только мне здесь такое без надобности, драгоценности – дело тонкое.

Неожиданности для гостей начинались сразу с вывески.

Пока ездила по городу в поисках помещения, специально присматривалась. Многие лавки были совсем бедными и простенькими. Маленький закуток, деревянный прилавок, сразу за ним – верстак, на котором мастер работал, а за ситцевой занавеской топчан для сна.

Но это, конечно, не те места, где дамы из высшего общества себе ожерелья и серьги покупали.

Более респектабельные ювелирные дома и магазины назывались скучно и предсказуемо: по имени хозяина. «Кеммер», «Оловяшников»… Если не знать, вовек не догадаешься, стульями тут торгуют, маслом или золотом. Чуть более понятными были «Английский магазинъ. Шанкс и К» или «Магазинъ бриллиантовых и золотых вещей».

Но ведь тоже неинтересно звучало.

Мне такое отсутствие фантазии казалось странным, привыкла в прошой жизни, что пиарщики из кожи вон лезли, стараясь выделиться. Правда чаще всего раздражали до невозможности, но если применить аккуратненько, дозированно…

Нет, реклама и здесь была.

Самые именитые ювелирные дома добавляли звучное пояснение: «Поставщик Двора Его Императорского Величества». Жаль, мы с Шульманом пока не могли таким похвастаться. Зато наша вывеска сразу привлекала внимание. Яркие бирюзовые буквы на золотом фоне, а поверх вилась медная веточка с цветными стеклянными листиками.

Обошлась она мне до жути дорого, но оно того стоило. Среди привычных столичным жителям черно-белых надписей смотрелась как райская птичка в вороньей стае. И название: «Изумрудная зелень весны». В вечно сером и слякотном Петербурге прямо как магнит притягательное. Я над ним долго думала. Внизу, помельче, правда всё равно попросила приписать «Магазинъ ювелирных украшений».

Для понятности.

Подивившись чудной вывеске, посетители попадали в сам магазин. И снова ахали. Благородная зелёная обивка стен и… зеркала. Почти до потолка, огромные. Ни в одном салоне таких не было. Тоже влетели мне в копеечку.

И прилавки были необычные: не столы, над которыми надо наклоняться в три погибели, а высокие шкафчики-колонны с двумя стеклянными сторонами. В них, на бежевых бархатных подушечках лежали произведения Шульмана. Так и рассматривать было удобнее, и выглядело дорого, и места намного меньше занимало.

Аристократы глазели по сторонам, как в кунсткамере, и оживленно между собой переговаривались, обсуждая увиденное. Некоторую роль в их восторгах играло и подаваемое лакеем шампанское. Тоже не дешёвое. Когда счета за него подписывала, моя жаба брыкалась всеми лапками, как каратист на ринге.

Но ведь второй раз произвести первое впечатление не получится.

И Киселева чертиком-искусителем, толкала под бок, подзуживала:

– Лиззи, милая, нельзя экономить на таких мелочах! Твое открытие должно всей столице запомниться. И не изжогой от невкусных напитков, не желудочными коликами!

Впрочем, уже к вечеру я перестала жалеть обо всех тратах. Украшения покупали. Да ещё как покупали! Страх провала сменился новым, намного более приятным, – скоро нечего будет на подушечки выкладывать. Запас украшений просто таял на глазах, так мгновенно их расхватывали.

Приказчик, молодой и очень симпатичный еврей, тоже сосватанный Шульманом, сбился с ног, обслуживая покупателей. Но продолжал сиять обаятельной белозубой улыбкой и расточать комплименты каждой даме.

За простой перстенёк – два-три предложения, а за целый гарнитур с изумрудами – оду, достойную Пушкина.

– Мадам, ваши прекрасные глаза сияют ярче любых камней и созвездий! Ничто в этом мире не может сравниться с их блеском! Он ослепляет, разит наповал, заставляет всю жизнь страдать от мечты о несбыточном! Но этот скромный гарнитур… Он скромно подчеркнет всю вашу изысканность!

Дамы млели.

Вертелись перед огромными зеркалами, рассматривая себя во всех подробностях. Наслаждались собственным видом, отпивали еще глоточек шампанского. И толкали в бок мужей, заставляя раскошелиться.

Шульман иногда выглядывал из мастерской, довольно пыхтел и скрывался обратно в своём царстве. Наверняка ещё пуще гоняя подмастерьев и ругаясь на чем свет стоит. А как иначе достойному еврею свою радость выразить?

Только других воспитывая.

Порой в щелке двери я видела любопытный глаз Лушки. Ей страх как хотелось на всё это посмотреть, пусть и украдкой, вот и взяла её. Ведь она меня все время поддерживала. Маша тоже была тут: помогала приказчику. И держалась с удивительным достоинством.

Вот что всего несколько дней без постоянных окриков и унижения делают.

– Поздравляю. Всё это очень необычно и красиво. Если тут есть и частичка ваших стараний, вы меня приятно удивляете.

Я вздрогнула.

Улыбка стала натянутой. Она и так на мне сидела как приклеенная. Трудно столько времени подряд изображать беззаботное светское радушие. Болтать с едва представленными посетителями, спину держать прямой по струночке, выверять каждое слово, любое движение.

Обернулась к незаметно подошедшему Шувалову. Ему я приглашение не присылала. Софья Станиславовна расстаралась?

Нет, вряд ли.

Она отправила визитку Демидову, и тот с утра уже был, одним из первых. И не сомневался в моих способностях, прямо выразил свое восхищение. Правда, он и прежнюю Лизу не знал, но всё-таки…

А вот не дам испортить себе настроение!

– Вы можете не верить, но всё, что здесь есть, – только моих рук дело. Без всякой чужой помощи, – сказала спокойно и прямо в глаза Алексею глянула. Тёмные и сегодня опять тёплые, мягко ореховые.

Показалось, или в них что-то изменилось немного, дрогнуло?

Жаль, Киселева не вовремя подтащила ко мне для знакомства важную генеральшу. Пришлось прервать разговор с Шуваловым на полуслове. Я невольно поморщилась, зато Софья Станиславовна сияла как десяток изумрудов разом, порхая от знакомого к знакомому. С одинаковым энтузиазмом расхваливая и меня, и украшения.

Непонятно, кого из нас надеясь пристроить первыми.

Краем глаза заметила, как Шувалов что-то выбрал, расплатился и вышел, оглянувшись в дверях. Наши взгляды встретились… Вот и взрослая вроде бы женщина, а не сразу вспомнила, что смотреть так в упор не принято. Но и на лице этого поборника приличия никакого неудовольствия не было. Он смотрел чуть иначе и намного заинтересованнее.

До чего же обидно, что не дали нам договорить! Может, эта беседа сложилась бы лучше предыдущей.

– Купчиха? Не самый достойный вариант. Но иногда и в торговке можно найти некую прелесть.

Ещё один голос.

Знакомый.

Навевающий самые неприятные воспоминания. Негромкий, самоуверенный, с ленивой растяжкой гласных. Хоть и хотела его из головы выкинуть, не забыла. От одной интонации – пакостное ощущение. Маскарадный мерзавец, и он тут!

Медленно, через силу подняла глаза…

Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Десять тысяч чертей, как говорил Д'артаньян в старом фильме.

Рядом стоял, свысока и презрительно меня рассматривая, лорд Говард. Собственной персоной. Тот самый, что так противно облапал взглядом в опере, а на балу и вовсе в буквальном смысле…

Так, не думать!

Не вспоминать, что я уронила на пол английского пэра, помощника посла и любимого племянника брата императора. С которым Киселева советовала ни в коем случае не связываться. Во всех мрачных красках расписывая его неприятный нрав и мстительность.

Нет, и об этом не думать тоже, даже виду не показывать. Держать на лице непонимающее выражение, делать вид, что первый раз его вижу. Может, он и не узнал меня.

– Простите? Мы не были с вами представлены, – получилось удивленно, как и положено при общении с незнакомцем, –.вы меня с кем-то спутали, я потомственная дворянка.

На Говарда ни актерство, ни поправка не произвели впечатления. На жужжание мухи он и то обратил бы побольше внимания..

– Теперь становится понятным твоё поведение, – интонация вкрадчивая, снисходительная, а глаза у этого гада… жуткие. Даже не злые, просто пугающие. В своей полной уверенности в превосходстве, в том, что он имеет полное право распоряжаться чужими судьбами. Играть ими.

Ломать походя.

– Но мы это исправим, верно? Я быстро научу тебя правильному поведению, – шершавая кожа перчатки коснулась моего подбородка, приподнимая его. И тут же исчезла призраком, я даже не успела отреагировать. И дать пощёчину тоже не успела, опешив от чужой наглости. Хотя очень хотелось вмазать с размаху по холеной надменной морде.

Наплевав на любые последствия.

Но Говард ловко ухитрился нарушить все светские правила, не привлекая внимания. Сказалась богатая практика, никто не заметил его наглости. Резкое движение, которое только я почувствовала, – и вот он уже, отвесив вежливый короткий поклон, направился в сторону.

Как паук, оставляя после себя ощущение липкости.

Остаток вечера прошел для меня без всякой радости, запомнился лишь урывками. Наконец прием закончился, в салоне остались самые близкие. Софья Станиславовна щебетала что-то восторженное, остальные тоже окружили с поздравлениями. Лушка, Шульман, подмастерья, Машенька…

Я улыбалась в ответ до онемевших скул, не желая портить им настроение. Чувствуя себя при этом гипсовой куклой. А в натянутых до предела тетивой нервах, в холодеющих сжатых пальцах, в висках – рваным током стучало, пульсировало.

Он меня узнал.

Что же дальше будет?