Глава 8

– Жадюги они все здесь окаянные! Ничего не допросишься! – ворчала горничная, собирая наши нехитрые пожитки. Не очень громко, но явственно, так, чтобы хозяйка услышала, – верно говорила Авдотьюшка, как есть мытари!

– Мытари – это сборщики налогов, государственные люди при исполнении, – поправила я, сдерживая улыбку. Но Лушку с боевого настроя не сбила. Наоборот, словно раскаленного маслица подлила в костер ее негодования.

– Вот-вот, они самые! – обрадовалась она, – оглоеды скупердяйские! Сквалыжники пучеглазые!

В сенцах негромко зашуршало, – совсем не пучеглазая, вполне добродушная и миловидная хозяйка торопилась убраться подальше, пока не огребла еще несколько «лестных» эпитетов. Вся ее вина заключалась в том, что моя запасливая помощница решила заполучить горшочек понравившегося всем нам меда. Его вчера вечером к чаю подавали.

Причем получить бесплатно, в подарок «за оказанную барышней честь», – так это вымогательство называлось. Хозяйка в ответ выставила совершенно несусветную, по мнению Лушки, цену в десять копеек и…

Дамы не сторговались.

Мне вмешиваться в их склоки не хотелось, хотя и надо бы. Мне вообще ничего после двух недель дороги не хотелось, до того она меня вымотала. Никогда не думала, что раньше путешествия были настолько ужасными. Это можно только на себе, на собственной отбитой в рыхлый шницель пятой точке прочувствовать.

И ведь мы еще ехали в не настолько в жутких условиях, как могли бы!

Дальняя поездка по нынешним временам была делом длительным, серьезным и со всех сторон неудобным. О самолетах и вспоминать не стоило, неоткуда им здесь взяться, даже железная дорога в уральские края еще не проложена. А жаль, я на это очень надеялась. Но пока поезда по России ходили только в нескольких коротких направлениях.

Сначала в планах было ехать на почтовых и мне заранее не по себе делалось. От предвкушения нескольких недель пути в тряской, подпрыгивающей на каждой рытвине коляске.

Или не в коляске?

Оказалось, с этим тут настолько все сложно, поневоле с непривычки запутаешься.

Большинство состоятельных людей путешествовали в собственных экипажах, со всеми удобствами, а на почтовых станциях меняли только лошадей. Вот когда я об оставленной в усадьбе бричке пожалела. Но кто же знал, что так быстро понадобится?

А всех остальных… везли на чем придется. Что на станции найдется в наличии, на том и отправляли. Могли посадить в ту самую коляску вместе с посылками, но в нее только без багажа пускали.

Еще могли выделить тарантас, рассчитанный на четырех человек, но вот его конструкция стала для меня полной неожиданностью. Никаких сидений в нем не было, прямо на полу аккуратно, ровным слоем раскладывали вещи путешественников, сверху их застилали тюфяками и пассажиры туда… ложились.

Так всю дорогу вповалку и ехали.

Для местных – вполне нормально, для меня… даже представить не получалось. А ведь на станции могли и простую крестьянскую телегу выделить, самую малость развалившуюся, – за неимением лучшего.

В общем, путешествие почтовыми больше всего напоминало игру в русскую рулетку с совершенно непредсказуемыми результатами. А еще для него надо было выправить подорожную, – только с ней можно было на замену лошадей надеяться.

С этим тоже выходили сплошные затраты и проблемы.

Где ты, родимый плацкарт с удобными отдельными местами, столиком и туалетом в конце вагона? Как же я теперь ценить и любить тебя начинала! И уже почти пожалела о своем намерении, только привычка доводить дело до конца отступить не позволяла.

А потом наша хозяйка предложила совсем уж альтернативный способ передвижения, и вовсе не слыханный.

– Да к чему вам на энтих почтовых маяться?! – решительно вмешалась в обсуждение Авдотья. Она близко к сердцу приняла наши неприятности и очень из-за них переживала, – там, известное дело, сплошной клоповник с непотребствами! И ждать своей очереди по полдни приходится, а все смотрители горькие бражники!

Мдааа, реклама государственных путей сообщения вышла у нашей хозяйки яркой, красочной, но сомнительной.

После такой никуда уже ехать не захочется!

– Берите лучше дружку, Лизавет Петровна, – внезапно заявила Авдотья, – у меня кум с ними водится, самого наилучшего присоветует!

Кого брать?

Пришедший на следующий день крепкий, серьезный такой, как вековой дуб на опушке, мужик разъяснил все с присущей ему основательностью:

– Вы не сумневайтесь, барышня, доставим вас в целости. От дружка к дружку передадим с рук на руки, в полной, значится, сохранности. И лишнего не потребуем.

Оказалось, что в России есть не только почтовая, но и другие, частные службы доставки людей и грузов. Очень, надо сказать, своеобразные…

Дружки.*

А если учесть, что везли они нас по печально известному Сибирскому тракту, – тому самому, по которому каторжан до Иркутска и к границе с Китаем гнали, то даже удивительно, что проблемы настигли нас только после двух недель путешествия. Когда всего несколько дней до его окончания оставалось и я почти успокоилась.

Зато и проблемы вышли такие… на всю жизнь запомнились.

И перевернули ее в итоге вверх тормашками…

 -----

* Более подробно о том, кто же такие "дружки" и чего от них ожидать можно, мы узнаем в следующей главе. ))

 -----

Утро выдалось яркое и солнечное, как начищенные до блеска бока самовара. Радовала не только погода, хотя под дождем поездка стала бы особенно неприятной: сверху мочит, со всех сторон поддувает, снизу подкидывает и потрясывает, а под самым ухом Лушка негромко бурчит­-ругается, выражая свое отношение к путешествиям.

– В эдакую даль токмо злыдней всяких с душегубцами загоняют, а мы по доброму хотению поперлися!

Напоминать горничной, что я предлагала ей остаться в Москве, у Авдотьи, было бесполезно. Она тут же взбрыкивала и начинала ворчать пуще прежнего. Уже на меня, которая так и норовит от несчастной сиротинушки отделаться.

У Лушки вообще находилось удивительно много поводов для бурчания и она ими с удовольствием пользовалась.

Ох и сварливая жена кому-то достанется, но хозяйственная.

Сейчас девушка, как деловитая пчела, зудела на одной ноте из-за купленного все-таки мной горшочка меда. Отданный хозяйке гривенник* я словно от Лушкиного сердца оторвала, до того она возмущалась. И теперь назойливо пророчила, как мы все без этой монетки непременно помрем с голоду.

– Слыш, Игнат, ты седня по сторонам во все глаза посматривай! – заглушил уже привычные причитания горничной бас нашего вчерашнего извозчика.

Ямщики, возки, лошади менялись каждый день, не успевали к ним привыкнуть. Нас, как посылку, передавали «по веревочке», так это здесь называлось.

Рано утром трогались в путь, а вечером, достигнув очередного села-станции, возчик считал свой долг выполненным и поручал нас заботе своего «дружки». Тот кормил сытным, иногда даже вкусным, ужином, устраивал у себя в избе на ночлег, а на следующий день доставлял в новую точку пересадки, где все повторялось в точности.

Вот так и ехали, переходящим красным знаменем.

Плюсов в таком путешествии было много: никаких проволочек с ожиданием лошадей, никаких проблем с поиском еды или свободной комнаты на станции, – все это ждало нас заранее. Ну и хорошее отношение бонусом, «дружеское».

Впрочем, обманываться им не стоило, я уже успела наслушаться, как во время распутицы или когда государственные почтовые станции были заняты перевозкой полков на новые квартиры, все эти вольные дружки-товарищи разом сговаривались. И задирали цены в несколько раз до совершенно несусветных. Не только на проезд, но и на постой, и на продукты.

Некоторым путешественникам в таких случаях приходилось, если не хватало денег, вещами расплачиваться. Поэтому далеко не все решались услугами дружек пользоваться. Мы бы тоже десять раз подумали, да не знали заранее.

Но пока везло… до сегодняшнего утра.

Игнат, который должен был везти нас до следующего села, к предупреждению своего товарища отнесся легкомысленно, даже его причиной не поинтересовался:

– Да чего мне на ту дорогу глазеть, я ее лучше собственной бабы выучил! – отмахнулся он и продолжил закреплять багаж в повозке. Чтобы при повороте не вывалился.

– Тут дело иное! – оборвал его наш вчерашний ямщик, куда более серьезный и осторожный, – каторжный от конвоя убег, ты что, не слышал?

Тут и я навострила уши, подступила к ним с расспросами. Может, лучше подождать и никуда не ехать, пока преступника не поймают?

Осужденные на каторгу представлялись мне настолько отъявленными злодеями, что их ни тюрьма, ни другие наказания уже не могут исправить. Видела несколько раз по дороге конвойные этапы, – серые робы, серые, жутковато озлобленные лица, ненавидящие взгляды…**

Встретиться с одним из таких почти одичалых зверей не хотелось бы.

– Да почто нам цельный день зазря терять, барышня! – отмел мои опасения Игнат, – тот душегуб сам всех боится, от солдат в лесной чаще прячется! Нешто он дурень, на дорогу вылазить?

Логика в словах ямщика была, но я все равно продолжала сомневаться. Ему же совершенно не хотелось зря простаивать, не получив никаких денежек. Вчерашний возчик с ним тоже соглашался, только предлагал быть осторожными, по сторонам посматривать. Так что убедили они меня в итоге.

Хотя все внутри этому решению противилось.

Первое время, пока ехали, я непрерывно смотрела на дорогу и вздрагивала от каждого резкого звука. Хоть и понимала головой, ничего нам на самом деле не грозит, не запрыгнет же прямо на ходу к нам в повозку каторжник. Но нервы совсем расшалились, а в душе разливалось какое-то тяжелое неприятное предчувствие.

Перестук копыт впереди заставил и вовсе напрячься.

Нам навстречу выехали два всадника, один из них вел на поводу мышастую лошадь, на спине которой, словно куль, безжизненно висело человеческое тело. Серое грубое сукно арестантских брюк и халата почти сливалось по цвету с окрасом кобылы. И только ярким пятном, как разбитое яйцо на ковре, выделялся желтый броский лоскут.

Бубновый туз –знак отверженных.***

Наш ямщик натянул вожжи, притормаживая, и с жадным любопытством уставился на каторжника:

– Никак пыймали? – обратился он к солдатам. Те в ответ довольно грязно выругались, а один даже стегнул нагайкой по спине своего пленника. Неподвижное тело не шелохнулось.

– Чего сбегал, сам же и подох на дороге! А нам теперь труп тащи, отписывайся!

Меня передернуло от звучащей в его голосе злобы и вообще от такого отношения пусть и к преступнику. А Игнат наоборот, обрадовался:

– Видели, барышня? Словили душегубца, можно дальше ехать без опаски!

Он был прав, но меня все равно не отпускало тревожное душное ощущение. Непонятно почему, ведь бояться и правда больше нечего. Наверное для того, чтобы от него избавиться, я и подхватила на обеденной остановке котелок.

Лушка и Никита доставали припасы и поправляли поклажу, ямщик своим конем занимался, мне же хотелось пройтись, размять ноги после долгого сидения. Заодно и воды наберу.

Родник оказался не слишком близко от нашей стоянки: минут десять пришлось по густому лесу пробираться. Наклонилась над весело бегущими струйками, с наслаждением умылась, смывая налипшую на лицо дорожную пыль. Набрала в горсть ледяной хрустально прозрачной воды, собираясь сначала сама напиться и…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌– Заорешь – шею сверну! – впридачу к раздавшемуся за спиной голосу, чья-то жесткая рука схватила меня сзади за волосы.

 -----

* Гривенник – десятикопеечная монета.

** На самом деле в то время на каторгу можно было попасть не только за разбой или убийство. Но и за преступления против веры, особо злостное бродяжничество и оскорбление чиновников при исполнении. Так что народ там оказывался самый разный.

*** На спину халата, который выдавался каторжникам вместо верхней одежды, пришивали один или два ярких ромбовидных лоскута, “бубновые тузы”. Они служили опознавательным знаком преступников и мешали им спрятаться при побеге.

 -----

Кто? Откуда? Почему?

Никого ведь здесь не было!

От испуга и неожиданности я инстинктивно дернулась, потеряла равновесие и неуклюже упала на землю. А потом уставилась на стоящего рядом человека, не понимая, как дальше действовать.

Волосы он мои отпустил, но первое, что бросилось мне в глаза, – яркие солнечные блики, играющие на гладком, отполированном лезвии большого охотничьего ножа. Выглядело это непрерывное слепящее мерцание одновременно жутко и завораживающе.

– Сколько вас едет?

Тон у напавшего никак не соответствовал сложившейся ситуации. Вот вообще ни капельки! Говорил он негромко, глухо и отчетливо, – без злости, без радости, без нетерпения, – вообще без малейших эмоций. Словно стрелки секундомера деления отсчитывали.

До моей гибели?

– Ч-четверо…

Отвечала я словно под гипнозом, сама не понимая, что говорю и делаю. Широкий, начищенный до блеска клинок ритмично покачивался в руке незнакомца, запуская мне в глаза залпы солнечных зайчиков. Очень ритмично, очень размеренно, так, что отвести взгляд при всем желании не получалось.

Он будто прилип, прикипел к металлу намертво.

– Сколько мужчин? Кто они? – задававший вопросы голос тоже был каким-то… неправильным. Но уловить, в чем его странность я не могла, мысли путались. Меня словно по голове ударили или наркоз ввели, до того непонятное было состояние. *

Слишком отстраненное.

И не подумаешь, что собственная жизнь повисла на волоске, вот-вот оборвется, закончится на кончике остро заточенного лезвия.

- Двое. Ямщик и фельдшер.

– Зови сюда фельдшера. Только его, быстро!

Клинок перед глазами все так же ритмично, неспешно подрагивал, заставляя неотрывно следить за его движениями. Ничего больше не хотелось, мутная отупляющая пелена затягивала сознание. Где то на подкорке, на самом краешке, еще зудело, пыталось пробиться что-то предупреждающее, беспокойное, но…

Я послушно открыла рот, набирая побольше воздуха, чтобы позвать…

Никиту? Сюда? К опасности?!

Мальчишку, который мне доверился?!!

Воздух в груди застрял шершавым занозистым колом, и я отчаянно закашлялась. Согнулась, упираясь лбом в колени, поневоле отвела заслезившиеся глаза от притягательного металлического блеска в сторону. И… будто очнулась внезапно!

Какого лешего здесь вообще происходит?

Что я делаю?!!

– Смотри сюда! Иначе шею сверну!

Не увидела, скорее почувствовала, быстрое короткое движение. Меня снова с силой дернули за волосы, заставляя задирать голову. Несмотря на боль, отчаянно ею замотала, еще крепче зажмурилась. Нельзя, никак нельзя смотреть, или снова попаду поду чужое влияние!

Вот сейчас, когда наваждение схлынуло, мозги наконец заработали. Четко, ясно, почти телеграфным коротким быстрым пунктиром-мыслями.

Меня все равно убьют! Позову, не позову, – без разницы. Просто для того, чтобы под ногами не путалась.

Обидно! Ужасно обидно, новая жизнь-то только началась!

Но я свои шестьдесят прожила, а Никита? Сначала он в лес на крик прибежит, следом Лушка не вытерпит, тоже бросится. Напавший на меня мужчина один, он планирует со всеми по очереди расправиться.

Зачем?

Богатой дамочкой я не выглядела, грабить у нас, по сути, нечего. Разбойники выбирают цели покрупнее, понаваристее, – обозы купеческие. Там и деньгами можно разжиться, и товарами. Не стоит все наше уложенное в повозке барахло такого риска и возможной каторги.

Каторги…?

Это было сродни озарению, пусть и полностью противоречащему логике. Сама же видела мертвого арестанта, перекинутого через спину лошади, сама слышала слова конвойных. И все же я была уверена: угрожает мне непонятно как всех обманувший беглый каторжник. А еще поняла его замысел.

Следом и слова пришли, – чувствовала, что правильные:

– Не поможет вам наша повозка, наоборот, быстрее выдаст, – как бы ни старалась, голос ощутимо подрагивал. Не удивительно. Но слова я старалась выговаривать четко, доходчиво, ясно. Убедительно.

– К вечеру нас в ближайшей деревне хватятся, тревогу поднимут, бросятся на поиски. Ехали бы на почтовых, никто б и не вспомнил, а мы на дружках путешествуем. И лошадь везде по дороге признают, ее остальные возчики сотни раз видели. Сразу насторожатся, если рядом своего знакомца не приметят. Хотите, чтобы вас снова искать начали?

Каторжанин отчетливо напрягся и задумался. Если не совсем уж отмороженный дурак, должен был понять мои доводы, признать их разумными. Сообразить, что убивать моих спутников не следует, никакой пользы из этого для него не выйдет.

И ведь убедила, кажется!

Теперь хотелось бы и о себе позаботиться…

 -----

* Никакой магии, как я и обещала, в книге нет и не будет. А вот с чем столкнулась наша Лиза... скоро узнаем.))

 -----

– Давайте я вам еды принесу, – предложила я, как-то даже для себя неожиданно, – и спички, ночью в лесу холодно. Не волнуйтесь, не выдам, честное слово!

Волноваться, конечно же, стоило совсем не человеку с ножом, который в любой момент мог мне горло перерезать или, как обещал, попросту шею свернуть. Просто не сообразила, как сказать поубедительней.

Может кто-нибудь в такой ситуации постарался бы отбиться, но я никаких специальных приемов не знала, всю жизнь просидела с актами сверки и ведомостями. И совсем не была уверена, что смогу с вооруженным преступником справиться. А вот в обратном как раз не сомневалась.

Рискнула все-таки посмотреть на каторжанина, оценить, как на него мое внезапное предложение подействовало. Взгляд сначала зацепился за простую холщовую куртку – явно с другого снятую. В плечах узко, длинные, не по росту рукава закатаны.

Нож в руке мужчины проскочила не останавливаясь: боялась снова попасть под гипнотическое внушение. Хотя он так в глаза и бросался, блестел, притягивая.

Лицо у напавшего на меня было… своеобразное. Широкое, плоское, неподвижное, без всякого выражения. Как у древнего каменного истукана, грубовато, резкими косыми штрихами из булыжника высеченного. И узенькие щели-бойницы глаз, сквозь которые не разобрать, какие чувства во взгляде прячутся.

– Добренькая очень, пожалела меня?

– Нет, – я отрицательно замотала головой. Знала откуда-то, что врать этому опасному человеку не стоило, – выкупаю наши жизни за самую разумную цену.

От понимания, что никуда он меня не отпустит, а просто убьет здесь по-тихому, было ужасно обидно. И страшно до невозможности. Но все равно попробовать стоило. Вот и попыталась соблазнить тем, что беглецу прямо сейчас могло понадобиться. Переключить беседу с предполагаемого грабежа на мирную дележку.

Вместо ответа мой собеседник выдернул из-за пазухи нечто еще более, чем он сам непонятное.

Не поддающееся опознанию.

Замызганную бечевку, к которой были привязанынесколько перышек, пожелтевшие тоненькие косточки, бусины и маленькие медные фигурки. В самом центре болтался крупный камень с дыркой посредине, мы такие в детстве «куриный бог» называли. Только те были обычной галькой, а этот черный, яркий, поблескивающий на солнце.

Думала, опять меня гипнотизировать будет, даже глаза заранее зажмурила. А мужчина поводил своим самодельным ожерельем у меня над головой, похмыкал с удивлением, забубнил ритмичный речитатив и принялся меня обходить по кругу.

Один раз, второй, третий….

Больше всего это напоминало шаманские ритуалы, я такое в передаче про путешествия видела. Но откуда шаманам в России взяться? Додумать не успела, да и какая разница: главное, не убивает пока, уже надо радоваться..

– Деньжат тогда прихвати, раз вторую жизнь себе покупаешь! – оборвал свой мерный полунапев каторжник, – и не вздумай обмануть, пожалеешь!

Второе приглашение мне не понадобилось. Подхватила юбку и понеслась к стоянке так, как от медведя не бегала. И, наверное, этот странный мужчина на меня все-таки воздействовал, потому что подбежав к своим спутникам даже не подумала звать н помощь или требовать немедленно трогаться.

Никита с возчиком продолжали возиться с вещами, – у одного из дорожных сундуков покосилась крышка. Лушка сунулась было ко мне, но я отмахнулась, – некогда! Быстро побросала в мешок припасы, спички, злополучный горшочек с медом, высыпала в носовой платок немного денег, завязала узлом и туда же отправила.

И все обратно в лес потащила.

Вот зачем, спрашивается?

То ли ожерелье каторжника с заговорами совсем мозги затуманило, то ли честность не вовремя проснулась, – я же слово дала. Хорошо хоть хватило ума к самому роднику не идти: оставила мешок неподалеку, крикнула , обозначая место, и скорей назад повернула.

– У семи братьев свидимся, – донеслось в спину негромкое. С такой незыблемой уверенностью, что я аж плечами от набежавших мурашек передернула.

Нет уж, чур меня! Надеюсь, не сбудется, – и одной такой встречи достаточно!