ГЛАВА 24

1994 год

Обработала его рану ещё раз и сделала перевязку. Всё это время Миша сидел на стуле и смотрел на меня с какой-то странной, кривой ухмылкой. Иногда она исчезала, когда я касалась раны, от боли перекашивалось лицо, но вскоре снова появлялась.

— А ты у меня преданная девочка, да? — усадил к себе на колени, а я обняла его за шею, стараясь не касаться раны. — На всё ради меня готова?

Как-то не нравится мне этот разговор. Что, снова попытается меня под кого-нибудь подсунуть?

— Ты к чему это, Миш?

— К тому что, дураком был. Непроходимым идиотом. Сейчас вспоминаю, как хотел тебя Медведю отдать и жжёт так, словно углей горящих в грудачину натолкали. Как увидел, что он тебя своими руками лапает, планка запала.

Расплываюсь в улыбке, прижимаюсь к нему, уже забыв о ранении.

— Я не обижаюсь, Миш, — утыкаюсь в его мощную шею и пробегаю по горячей коже губами. — Ты только никому меня больше не отдавай.

Басмачёв еле слышно выдыхает и руками под кофточку мою лезет.

— Моя девочка, — хрипло у самого уха и своими губами мои ищет, голодным поцелуем впивается и терзает, кусая, как зверь и тут же зализывая. — Зачем же ты появилась в моей жизни такая? Я же привык так… По головам идти. А тут ты. Все планы мне нарушила, мерзавка маленькая, — языком по моим губам скользит, ухмыляется довольно.

Сумасшедший.

Стону ему в рот и вскрикиваю, когда поднимается со стула вместе со мной.

— Миш! Рана же!

Только он уже не чувствует боли. Швыряет меня на кровать и тут же залезает сверху. А я мелко дрожу от предвкушения. От того, что сейчас он будет меня брать. Жарко и неистово, как прошлой ночью и снова не уснём до утра.

Когда входит в меня, кричу, выгибаюсь в его руках и принимаю его горячую плоть в себя полностью. От необыкновенного ощущения заполненности кружится голова и трясёт, словно в лихорадке. С трудом понимаю, что это наступает оргазм, такой молниеносный и обжигающий. Каждую клеточку покалывает и я, блаженно улыбаясь, расслабляюсь.

— Даже не думай! — рычит мне в ухо и, переворачиваясь на спину, увлекает за собой.

Я, оказавшись сверху, испуганно отстраняюсь, пытаюсь слезть с него, но Басмачёв лишь сдавленно хмыкает и удерживает меня на себе. Его плоть во мне так глубоко, что кажется, мы стали единым целым. И от этого безумно ведёт, наступает какая-то больная эйфория и я просто покоряюсь ему. В такт его умеренных, но глубоких толчков, приподнимаюсь и опускаюсь, позволяя ему трахать меня, как бесстыдную шлюху.

Миша не отрывает от меня напряжённый взгляд и, похоже, то, что он видит, ему безумно нравится. Следит за тем, как колышутся мои груди при каждом движении, с восхищением касается тугих горошин сосков, пальцами, перекатывая их и пощипывая, а я, запрокинув голову, уже скачу на нём, как ошалелая.

Неожиданно Басмачёв отстраняется и, опрокинув меня на кровать, как куклу притягивает к себе спиной. Входит сзади, звонко шлёпает по заднице и я вскрикиваю от сладкой боли. Такой приятной, что начинаю сомневаться в своей адекватности.

Сделав пару сильных толчков, приостанавливается, на что я недовольно ворчу и двигаю ягодицами, всем телом желая снова почувствовать его в себе. Мишка смеётся мне в ухо, еле ощутимо прикусывает, подразнивая.

— Дай мне сюда свою попку, — по голосу слышу, как сильно он возбуждён, как хочет меня и в горле пересохло.

Послушно замираю, когда касается набухших, влажных складок и, размазывая влагу продвигается дальше…

— Миш! — вскакиваю, но он укладывает меня обратно и на сей раз обездвиживает, прижимая к себе так крепко, что трещат кости.

— Я только потрогаю. Не бойся.

И пальцами ласкает меня там, куда я никогда не собиралась никого впускать.

— Расслабься, — чуть входит в попу пальцем и тут же его заменяет влажная головка его члена.

Но я послушно расслабляюсь, морально приготовившись к боли. Однако, её не последовало. Круговыми движениями он поглаживает меня своей плотью сзади и одновременно дразнит пальцами спереди, то надавливая, то чуть зажимая клитор.

И вскоре я начинаю осознавать, что мне это нравится. Немного расслабляюсь, отклячиваю попу назад, а Басмачёв сдавленно рычит и подавшись вперёд врывается в промежность.

Каждый толчок отмечается чавкающим звуком, отчего звереем оба и несёмся в пучину безумия с завидной скоростью.

Я никогда не понимала, как можно быть настолько течной сукой, чтобы позволять кому-то такое… Теперь же понимаю. Теперь я знаю, что позволю ему всё. Не только брать моё тело, но и владеть моей душой.

Кончив на мои ягодицы, Мишка утыкается носом в плечо и так замирает на несколько минут. А мне хочется, чтобы они длились вечно. Чтобы никогда не прекращались. Вот так вот лежать в его сильных объятиях и чувствовать тяжёлое дыхание на себе.

— А ты хорошая ученица, — усмехается, ласково целует в шею, щекоча своей жёсткой, колючей щетиной. — Послушная, — снова целует, а я с ужасом ощущаю спиной, что его член ещё не опал. — Как я и думал. Знаешь, сколько раз я представлял, как буду обучать тебя всему? Мммм… — моим халатом стирает с меня своё семя и поворачивает к себе. — Множество раз. Я даже когда Верку трахаю о тебе думаю весь последний год.

От упоминания о его сучке внутри поднимается волна протеста, пламя ревности начинает жечь меня, но тут же затихает от осознания его слов. Он во время секса с ней думает обо мне? Обо мне?

— И как? Не жалеешь теперь? Я лучше её? — знаю, что не следовало бы спрашивать об этом, но я искренне хочу знать правду.

Хочу слышать, что я самая-самая, а Верка по сравнению со мной — ничтожество.

Он вздыхает, откидывается на подушки и устремляет взгляд в потолок.

— Её никогда не ревновал, как тебя. И не хотел так, как тебя.

Не совсем то, что я хотела услышать, конечно, но всё же приятно. Услышать эти слова от Басмачёва, всё равно, что получить признание в любви. Для такого скупого на эмоции, жёсткого человека, как он — это уже подвиг.

— Но ты должна понимать, Кать… Она мать моего единственного ребёнка и я её не брошу. Как не брошу нашего сына. Даже ради тебя, — тут же опускает меня с небес на землю, больно шмякнув лицом о правду. - То, что я сейчас с тобой живу… Это только пока мои за границей.

И больно по-настоящему. Не только от того, что теперь век мне ходить в любовницах. От осознания, что он прав. Ради вагины не бросают свои семьи, пусть эта вагина будет хоть трижды целкой. Как бы не было хорошо ему во мне, после он всё равно будет уходить домой.

Слёзы катятся по щекам, но оттолкнуть его нет сил. Это сродни мазохизму. Как ходить по битым стёклам и, чувствуя как они впиваются под кожу, ещё и пританцовывать, зная, что вот-вот истечёшь кровью. Но я упрямо продолжаю ранить себя, прижимаясь своим обнажённым телом к его. Обнажена и душа. Вся изрезана, но жива. И ради него она будет жить.

— Смотри на меня, — поднимает моё лицо за подбородок, вытирает большим пальцем слёзы. — Но это не значит, что ты свободна. Ты моя теперь, помни об этом и никогда не забывай. Предашь — убью.

Коротко и ясно. В этом весь Басмач. Ледяной и в той же время адски горячий. Ревнивый, дурной, жестокий. Но он всё равно мой. Что бы не думал он сам, как бы не считала его Верка. Он мой и будет моим или я не Я.