ГЛАВА 27

1994 год

Ненавидеть Басмачёва не могла. Я понимала, что на его месте так поступил бы любой из бандитов. Но Сеньку было жаль. До слёз жаль.

Он рисковал, чтобы помочь мне, а вышло, что сам себя загнал в ловушку. Мишка оказался ещё хитрее, чем я думала и его ненависть к Бероеву начала распространяться на всех, кто окружает Медведя. Он буквально тонул в этой чёрной, вязкой жиже, засасывающей похлеще болота.

И я боялась. Боялась за Сеньку, за себя, за него самого. Боялась, что однажды он сожжёт пламенем своей бесконтрольной ярости себя и всех, кто его окружает.

— Миш, прошу тебя, отпусти его. Сенька хороший парень. Он просто помочь мне хотел…

Пыталась поговорить с ним третий день подряд, объясняла, что никто не строил за его спиной великий заговор, но Басмачёв был непреклонен. Казалось, он уже не понимает человеческой речи. Лишь видит цель, но не видит препятствий. Сквозь стену пройти готов и не беспокоится о том, что убьётся о неё скорее…

— Спи, — отвернулся от меня, а я коснулась ладонью его плеча.

— Мишка… Ну не будь ты таким упрямым. Сенька-то что тебе сделал?

— Спи, Катя! — рявкнул и натянул на себя одеяло.

Теперь мне было запрещено выходить из дома и даже открывать окна. Басмачёв почти не разговаривал со мной, но приходил каждый вечер и оставался до утра. По нескольку часов кряду сидел на кухне, чистил свой пистолет и иногда бросал на меня строгий взгляд. Из подъезда постоянно доносились мужские голоса, хохот, тянуло сигаретным дымом. Трудно сказать, сколько человек меня охраняли, но их было много… Больше, чем раньше. И подозреваю, вырваться  не представлялось возможным. Я и не пыталась. Бесполезно. Только спровоцирую его снова.

И мне снова не спалось. Скоро бессонница войдёт в привычку и я лишусь даже сна.

Вышла на кухню, взяла Мишкины сигареты и прикурила одну. Затянувшись горьковатым дымом, приоткрыла форточку и тут же упала на пол, закрывая голову руками, защищаясь от автоматной очереди прямо под окнами. Яркие вспышки, крики и визг покрышек во дворе, а затем лай собак и снова выстрелы, на сей раз одиночные… Словно там кого-то добивают.

Сотрясаясь от крупной дрожи, отползла в угол и там, зажавшись в уголке, замерла. Пыталась понять, не ранена ли я, не истекаю ли кровью, но тело не чувствовала. Кто-то вдруг дернул меня назад и прижал к крепкой, широкой груди. Мишка…

— Миш, мне страшно!

— Тссс, тихо, — шепнул мне в ухо, успокаивающе коснулся виска губами. — Я рядом, девочка. Сейчас мы уйдём отсюда. Главное, не отходи от меня ни на шаг, поняла? Чёрного хода нет, придётся прорываться.

Я кивнула и ахнула, когда рывком поставил меня на ноги и накрыв затылок рукой, заставил нагнуться.

— Давай, за мной. Не поднимай голову, пока не скажу.

Почти гуськом ползла за Мишей, иногда хватаясь за его футболку, чтобы не упасть, а он, вытащив ствол и пригнувшись, пробирался к выходу из этого ада. Впрочем, на улице (я была в этом уверена), нас ждал ад ещё похлеще… И не ошиблась.

Горы трупов — знакомых парней и незнакомых. Похоже, в перестрелке полегли не только Басмачёвские, но и Медведевские. Всё в крови, в грязи, до тошноты и красных точек перед взором. Я никогда не была нежной барышней и от вида крови в обморок не сваливалась, но то, что видела сейчас… Сводило с ума. 

Оставшиеся в живых держали друг друга на прицеле, а в домах  загорался свет в окнах. Нет сомнений кто-то уже вызвал ментов и я была этому рада. Вот только радость моя сомнительная  тут же испарилась, стоило выглянуть из-за спины Миши и увидеть Бероева, что сложив руки на груди, преспойкойненько стоял под прицелами немногочисленных Басмачёвских ребят. Его бойцы стояли позади, так же держа оружие, и я поняла, всё. Всё, девочка Катя. Спета твоя песенка невесёлая. Лишь одна мысль проскочила в голове — пусть меня первую… Чтобы не видеть, как Мишка погибает.

— Где мой пацан, Басмач? — прогремел Иван, а Миша выровнялся, тут же принял позу хищника, пальцы сжались на рукояти пистолета так сильно, что побелели костяшки.

Похоже, Медведь спрашивал о Сеньке.

— Твой кто? —  Басмачёв усмехнулся так расслабленно, словно пришёл на встречу со старым  другом, а не находится в преддверии ещё более кровавой бойни, чем минутой ранее. — Я давно догадывался, что ты из этих, но чтоб так открыто об этом кричать… Вань, не поймут ведь пацаны.

Миша издевался. По-чёрному.  А я пискнуть даже не могла от сковавшего нутро ужаса. Что он творит? Нас ведь сейчас расстреляют всех до одного! И плевать мне, что он, быть может, успеет свершить свою месть дурацкую.

— Ты, ублюдок ебучий, хорошо понимаешь, о ком я говорю. ГДЕ ПАРЕНЬ?! — гаркнул раскатисто, грозно, отчего у меня колени подогнулись.

— Ты положил около десятка моих ребят и так наивно спрашиваешь о каком-то сосунке?! — Басмачёв резко двинулся в сторону Бероева, а кто-то щёлкнул затвором автомата.

— Прекратите! Стой! — схватила Мишку за рукав, но он, весь пышущий ненавистью, даже внимания на это не обратил. Выдернул руку и ещё шаг сделал. А я наблюдаю за всем этим, как в замедленной съёмке и понимаю, что вот… Несколько секунд всего до трагедии. Страшной и необратимой. Как гибель этих парней, что лежат вокруг.  И тут мне приходит в голову то, чего ни один из них точно не ожидал. — Вы оба во всём виноваты! Слышите?! Убийцы! А чего вы хотели?! Убивать ни в чём неповинных людей и спокойно ходить по земле дальше?! Чему же вы теперь удивляетесь? Тому что страдают окружающие вас люди?! — и сразу же всё внимание переключилось на меня. Иван недобро прищурился, скривился, словно от омерзения, а Мишка повернулся, яростно зыркнул. — Что вы так смотрите?! Это не ты, Иван, убил отца Басмачёва? Это не ты, Миша, отымел его девку, прекрасно зная, что с ней за это сделают? Не ты меня к нему заслал? Не вы друг в друга палили, а теперь вообще кучу народа перестреляли? — обвела рукой несчастных, лежащих на сыром асфальте в лужах собственной крови и почувствовала, что всё… Выдохлась.

Я хотела сказать ещё много чего, донести до этих двоих, какие же они твари, но больше не могла кричать. Просто упала на колени, обдирая кожу до крови, и вырвала.

— Какого ещё нахуй отца?! — услышала голос Медведя и кто-то подхватил меня под руки.

— Держись, мелкая, — это Череп ставил меня на ноги, а я, сотрясаясь от немого плача, безвольно висела на его руке и сквозь слёзы улыбалась, как блаженная. Хоть он живой… Надолго ли? — Давай до тачки тебя отведу, посидишь там пока…

Пока? Пока что? Пока нас всех не убьют?

— Я никогда в глаза не видел твоего отца! — орал Иван, а я вцепилась пальцами в куртку Юрки, заставляя его остановиться.

— Да ну? А Егорова ты не помнишь? Мента, который на тебя дело шил в семьдесят третьем! — Мишкин голос дрогнул, как случалось всегда, когда он вспоминал о своей семье.

Повисла тяжёлая пауза, что нервы по нитке вытягивала, похлеще криков и выстрелов.

— Егоров был моим отцом! — прогремел Бероев, а я застыла как вкопанная. — Он мать мою изнасиловал и в тюрягу упрятал, когда она попыталась жаловаться. Я на зоне родился. А потом мать повесилась. Я этого гондона до шестнадцати лет искал! Чтобы просто в глаза ему посмотреть! — голос Медведя сейчас походил на рёв раненого зверя и я была уверена, он не врёт. — А он когда понял, кто я такой, решил вслед за матерью отправить! И тогда я  грохнул его с бабой!  Знал бы, что сын у него есть и его бы замочил, ясно тебе, Басмач?

Всё стихло. Перешёптывания, лай собак и даже моё сердце как будто прекратило биться. По мере того, как всё услышанное доходило до мозга, я начинала задыхаться.

Как же можно жить в таком мире? Страшном, жутком мире, где милиционер, тот, что призван защищать, насилует женщину, сын убивает своего отца, брат идёт на брата… Как?

Из-за угла выскочил милицейский «бобик» и тут же повернул обратно, завизжав покрышками. Видать, оценили масштаб пиздеца и свалили за подмогой.

— Юр, — промямлила онемевшими губами, опираясь на руку Черепа, раззявившего от удивления рот. — Мне плохо что-то…