Глава 16

– У меня с памятью всё отлично. – Дарю ему самую мерзкую из улыбок, что есть в моём арсенале. – Мне повторять не хочется. Вязкая ложь с лёгкостью слетает с языка. Ох, я жалела сейчас, что ни с кем не переспала. Не затёрла след, оставленный его прикосновениями, – новыми эмоциями. С другим мужчиной. Удовлетворённо замечаю, как вена на лбу Артёма вздувается. Пульсирует. Маска равнодушия трещит по швам. Обращённый на меня взгляд приобретает оттенки одержимости. И на секунду я жалею о брошенных словах. Но лишь на секунду. Потому что он меня до жути пугает. Его трясёт или мне кажется? – Ты сама приползёшь ко мне, когда твой слизняк облажается. – На губах Островского вырисовывается отвратительная улыбка. Дрожащая, будто больше всего этими губами ему хочется выразить омерзение. – Но, видишь, я не гордый. Если хорошо попросишь, может быть, приму объедки от другого мужика. Шарахаюсь от этих слов как от пощёчины. Ресницы мокнут от подступающих, предательских слёз. Но я ни за что не покажу, насколько мне обидно. Больно так, что внутренности ссыхаются, умирают. – Ни за что. – Сглатываю огромный, твёрдый ком. – Убери от меня свои грабли и катись в ад. Если бы он меня слушался. Наоборот, хватка ладоней стала жёстче. Я буквально ощущала, как подушечки пальцев вонзаются в мою плоть. Едва ли не оставляя отпечатки от дактилоскопического узора. – О нет, дорогая жёнушка, мне нравится, как ты выглядишь, как ты вкусно пахнешь. С какой стати я должен лишать себя удовольствия? Тёмные провалы вместо глаз буравят лоб. Или не лоб. А грудь, спускаясь к талии и вниз. К промежности. Мне кажется или он не в себе? Запаха алкоголя не чувствуется, но мало ли? Откуда столько злобы? Что я ему сделала, чтобы размазывать меня тяжёлым ботинком по асфальту? Пытаюсь отстраниться, но тщетно. Его руки – оковы. Они сжимают меня, стягивая волю. Прикладываю силу, но это бесполезно. Сопротивление нулевое. Он шарит руками по моему телу. Я ощущаю горячие руки на бёдрах. То, как он собирает пальцами плотную ткань наряда. Поднимая выше. Обнажая икры, колени. И выше. – Что это за хуйня? – Его голос разносится по оранжерее грозой. Той, что может выжечь листву и уничтожить растения. Ощущаю, как пальцы бывшего мужа нащупывают кобуру маленького огнестрельного оружия. Крошечного пистолета, зафиксированного на моём бедре. – Островский, – цежу сквозь зубы, – отлипни. Но нет. Наоборот. Артём опускается ниже, усаживаясь передо мной на корточки. С интересом исследователя-испытателя изучает моё оружие. Его тяжёлый, плотный взгляд обжигает голую кожу ног. Сжимаю челюсти. Обращаю глаза на стеклянный потолок и кромешную тьму ночи. Всё это сейчас кажется абсолютно унизительным. Хочется исчезнуть. Оказаться в любом месте, но только не тут. Горячие, шершавые ладони ложатся на заднюю поверхность бедра. Будто так и надо. Будто это нормально, что он сидит передо мной, пока его лицо на уровне моей промежности, в то время как я стою с задранной едва ли не до талии юбкой. Мудак. Ублюдок. Конченый урод. Ненавижу. В его объятиях я не могу даже пошевелиться. Как противостоять мужику, который выше тебя на полторы головы и тяжелее в два раза? От осознания собственной беспомощности, бесполезности сердце гулко и обидно билось в груди. Хотелось оттолкнуть. Ударить. Причинить физическую боль, чтобы она хотя бы немного сравнилась с душевной. С личным ощущением ненужности. Я для него всего лишь тело. Он открыто об этом говорит. Тело, которое можно иметь. Использовать. И выбросить, когда надоест. – Думаешь, эта игрушка тебя защитит? – хищно улыбается, обращая на меня свои сумеречные глаза. Так странно смотреть на него сверху вниз. Пока он сидит у моих ног. Но я с прежней силой ощущаю давление его угнетающей ауры. Даже когда она не нависает надо мной. Всё равно придавливает к земле. – Не твоё собачье дело, – выдыхаю, зажмуриваясь. Тело пробивает мелкий тремор. Артём зачем-то обхватывает горячей ладонью моё дрожащее колено. Ведёт выше, изучая шершавыми пальцами чувствительную кожу на внутренней поверхности бедра. И доходит до точки. Касаясь рукой влажной ткани моих трусиков. Прикусываю губу, испытывая жгучий стыд. Я возбудилась. Против воли. Мой организм не запросил моего разрешения на эту реакцию. Но всё же выделил порцию влаги. Теперь половые губы набухли. Тёрлись о хлопковую ластовицу трусиков. Как стыдно. Как больно. Как остро. Он намеренно задевал чувствительные точки. Поглаживал моё бедро, касаясь ребром указательного пальца возбуждённого, налитого кровью клитора, который едва не выступал под гладкой тканью бесшовных трусиков. Приятно. Так, что внизу живота стягивался тугой горячий узел. Сморгнула обжигающие, непрошеные слёзы. И так же унизительно. Ощущаю его руки буквально везде. На дрожащих коленках, бёдрах, ягодицах. Мышцы компульсивно сжимаются, дёргаются. Вся дрожу. Вновь смаргиваю слёзы. – Моё, – выдыхает на мою кожу, прямо рядом с трусиками, – или ты думала, тебе кто-то дал свободу воли? Артём ухмыляется. Совершенно больной улыбкой. – У меня другой мужчина. Собственный голос звучит жалобно. Жалко. Глупо. Артём вынимает моё заряженное оружие из кобуры. В его широкой ладони оно смотрится карикатурно. Но когда он горячим пистолетом проводит у меня между ног, я вздрагиваю. Тугое, больное возбуждение сворачивается клубком внизу живота. Приятно и унизительно одновременно. – Тебе решать сколько он проживёт, – заявляет голосом учёного-натуралиста, изучающего бабочек. Спокойным и ровным тоном. – Но он всё равно сдохнет. Потому что тебя касался. Устраивает такой сюжет? Горячие губы обжигают чувствительную кожу рядом с трусиками. Он всё ещё на корточках. Его лицо всё ещё на уровне моего клитора. Но, кажется, Артёма это нисколько не смущает. – Я тебя прокляну, если ты ему что-то сделаешь. – Любишь его, да?