Глава 24

Должно быть, я вновь заявила нечто, развеселившее Островского. Потому что он, с явным довольством откинув голову, рассмеялся. В этот момент мне казалось, что его жизненной энергией можно зарядить весь континент электричеством лучше ядерных реакторов. – Перо под ребро, да, моя маленькая беззубая хищница? – Склоняет голову, прожигая меня лучащимися глазами. Заглядывая мне в самую душу. Не могу толком разглядеть, что за эмоции плещутся в нём. Но странным образом ощущаю их отголоски. Ему действительно весело. И легко. Словно в его жизни всё идёт по плану. Артём счастлив. – Конечно, мой недорогой бывший муж, – скалюсь, испытывая досаду. Ведь это я должна была сидеть на коне, наблюдая с высоты за осколками его разрушенной жизни. Но всё вновь вышло иначе. Не по плану, не по верному сюжету. Наперекосяк. И только в этот момент ко мне приходит понимание, что Туз и не подумает воспринимать бывшую жену всерьёз. Я для него не страшнее хомячка. И даже отрастив зубки, не смогу причинить ему вреда. А мне ой как хочется именно ему доказать, что я чего-то стою. Отработанным движением, как искусный фокусник, он достаёт откуда-то из-за пояса небольшой нож. И протягивает мне. Я невольно оглядываюсь, потому что мы находимся в самом просматриваемом месте столицы. Там, где каждая камера повёрнута в нашу сторону. Одно неловкое движение, и ОМОН может положить меня на землю, если решит, что я представляю угрозу общественной безопасности. – Так исполни свою угрозу, Пустышка, – улыбается, продолжая держать на широкой ладони холодное оружие, – второго такого шанса может не представиться. Смотрю на него пару секунд, словно действительно взвешивая все «за» и «против» его предложения. – Дурочку нашёл? – фыркаю в итоге. – Ты бы меня с таким предложением ещё в отделение полиции привёл. Я себе не враг. Не успеваю очухаться, как Артём сгребает меня в свои объятия. Со стороны, должно быть, мы смотримся как сладкая парочка туристов, пришедшая полюбоваться красотами Красной Площади. А на деле я ощущаю, как острие крошечного ножа упирается мне в бок, пока жаркое тело Островского меня почти обволакивает. – Дурочку, – выдыхает мне в ухо, едва не касаясь губами мочки, – разве отец тебе не объяснил, что либо ты, либо тебя? Как типичной жертве абьюза, на мгновение мне хотелось прикрыть веки и представить, что он так пытается меня защитить. Что в этих медвежьих лапах можно спрятаться. Свернуться в клубочек у него под боком и расслабиться. Всё моё естество желало насладиться этим самообманом. Но, чтобы не погрязнуть в сахарном сиропе собственной лжи, я с силой прикусила щеку изнутри. Пока на язык не попала солёная кровь. – Папа меня учил сначала думать, а затем действовать. С удивлением отмечаю, как тихо, почти равнодушно звучит мой голос. Голос девушки, которой надоел самообман. – Если хочешь меня убить – сделай это сейчас. Поворачиваю голову, неловко задевая носом его кожу на шее. Замечая, как она покрывается мурашками. Неужели моя заслуга? Островский со знакомой уже ленцой отстраняется от меня. Ловит мой взгляд и, складывая нож, зачем-то засовывает его в пояс моих брюк. – Если останешься в этом городе, я могу опоздать убить тебя первым. Уезжай. Взгляд, как кадр фотоплёнки, мгновенно меняется. Из лукавого становясь серьёзным. Строгим. Отворачиваюсь, не имея сил распознать его игру. К чему все эти увещевания? Чего он хочет добиться? – Ты не хуже меня знаешь, что я не могу оставить семью. А это не только те, с кем я связана кровными узами. Лицо Островского буквально сереет. В глазах появляются тёмные, нехорошие всполохи. Определённо, мои слова выводят его из себя. – Дура. Ты о себе позаботиться не в состоянии, но хочешь встать на место главы семьи? И куда смотрит твой карманный парень? Почему-то последняя фраза меня особенно задевает. Возможно… потому, что я будто бы и вовсе не ощущаю рядом с собой присутствия Андрея. Он вроде бы должен мне помочь. Но куда-то запропастились всего друзья. Неужели испугались? Сейчас, когда моё положение так шатко, что я буквально ощущаю на лбу красный прицел винтовки, мне нужна поддержка. Но, кроме бабушки, иных союзников рядом нет. Впрочем, моя память милостиво подкинула мне воспоминания об одном знакомом. – Не твоё дело. – Растягиваю губы в кривой, пластмассовой улыбке куклы Барби. – Кстати, новости о своей свадьбе мог бы настрочить в эсэмэске. Не так долго мы были с тобой в браке для такой чести. Или, может быть, ты опасаешься, что я извещу твою суженую о том, что у нас с тобой был прощальный секс? – Прощальный? – Брови Островского в деланом удивлении ползут на лоб. – Сомнительно. Подавила в себе выросшую со скоростью урагана волну протеста. Ладони так и чесались дать ему пощёчину. Стереть с его физиономии это самодовольное, омерзительное выражение. Гребаный садист. – Видимо, понятие верности тебе незнакомо. По лицу растекается моя первая искренняя эмоция – отвращение. Это чувство пахнет плесенью и тухлятиной. Если бы оно вдруг материализовалось, то приобрело бы формы разлагающейся плоти. Прикоснись к такому предмету – век не отмоешься потом. И будешь содрогаться каждый раз, вспоминая собственное омерзение. Когда случился наш… секс в доме Деда Бограта, я не знала о его новом статусе. Наивно полагая, что он… свободен. А теперь выяснилось, что он измазал меня в собственной грязи. Окунул в неё и держал там вниз головой, пока не испачкался каждый сантиметр моей кожи. Ненавижу изменщиков. Ненавижу Островского. Ненавижу то, что он втянул меня в этот уродливый треугольник вместе со своей невестой. Впрочем, в глазах Артёма это четырёхугольник. Должно быть, Артём всё прочитал по моему лицу. И похоже, увиденное ему пришлось не по вкусу. – Не переживай, я не расскажу твоей невесте о том, какой ты мудак. Но только потому, что это не моё дело, – сухие слова слетают с губ. Расходятся по ветру, как пух с одуванчика. Так и мои чувства к Артёму медленно, капля за каплей покидают тело. Уверена, когда-нибудь я стану окончательно свободной. Только нужно время. – Диана, – что-то странное прозвучало в том, как он произнёс моё имя. Наивной части меня даже послышалось сожаление. И желание остановить меня. Переубедить. Но я задушила её. Умертвила на месте. Осенний ветер хлестал пощёчины. Раунд отыгран. Я не расплакалась. Не растаяла в его объятиях. Но мне по-прежнему паршиво. Муторно. Так, что хочется скрести грудную клетку, как заживающую, но чешущуюся ранку. До крови. Пальцы дрожали, пока я искала нужный номер в телефонной книжке. И я его нашла. Зейд. «Не хочешь выпить кофе?»