Глава 49

Артём удобно, как кот, устроился на бортике ванны, наблюдая за каждым моим движением. Будто выискивая намёк на ложь, которая вот-вот должна сорваться с моего языка. – Конечно. – Я пожала плечами. – Он ведь мой жених. Я его уже выбрала. – Жила бы с ним долго и счастливо? – Губ Артёма коснулась мимолётная улыбка. Инородная на его суровой физиономии с жёстким, цепким выражением глаз. Есть ли его бронёй настоящий человек или весь он полностью плод моих фантазий? – Пока смерть нас не разлучила бы, – продолжила, старательно изображая, будто мы способны вести диалог друг с другом. После моего ответа выражение его лица почему-то изменилось, колючие льдинки погасли, сменившись странным теплом. Он смотрел на меня, охаживая взглядом, словно даря запретную ласку. От этой перемены я невольно подобралась, готовясь к очередной атаке. – Долго он бы не прожил, Диана. Он всегда знал, что ты моя. Но всё равно лез к тебе. – Твоя? – раздражённо переспрашиваю, ощущая, как внутри вновь вскипает злость. – Я не твоя вещь, не твоя собственность. Я тебе не принадлежу. Поэтому выброси из головы эти жалкие пафосные речи из любовных романчиков в тонких обложках. Или чему тебя там учили на курсах пикаперов. Ты ни хрена не понял – иди переучивайся. Я выдала тираду на одном дыхании, ощущая, как жар заполняет лёгкие, и смотрела на Островского, ожидая ответного гнева. Но он, как назло, лишь подарил мне уставшую улыбку. И сейчас, присмотревшись, я заметила, что выглядит он паршиво не только потому, что кулаки Зейда украсили его личико. Синева под глазами была явно не от них. – Не строй иллюзий, в нашем мире работают другие правила. Тебе ли не знать? Артём склонил голову, и всё в его движениях сейчас напоминало мне ленивого домашнего кота, хотя я знала, что таится за этой лощёной шёрсткой. Очень острые длинные когти. – Что ты хочешь этим сказать? – Хмурюсь, реально не соображая, к чему он ведёт. – Если Зейд хотел тебя забрать, он должен был попросить разрешения у меня. – Что ж, если проблема только в этом, то он попросит. Артём послал мне гадкую улыбку. Мои пальцы сжались до боли, впиваясь ногтями в ладони. Желание подарить ему пощёчину стало нестерпимым. – Я бы никогда на подобное не согласился. Ты всегда будешь моей. Его ответ выбил весь воздух из лёгких. Будто меня ударили в солнечное сплетение со всей силы. – Боже, я тебя ненавижу. – Я отлепилась от стены, в которой нашла опору, потёрла онемевшее лицо. – И весь твой мир ненавижу. Но тебя больше всех. Мне немедленно захотелось убраться куда подальше от Островского. Стереть отпечаток его физиономии с сетчатки глаз и больше никогда не видеть. Я вышла из ванной комнаты, бездумно ступая в неизвестном направлении. И была так зла, что могла бы дойти до нулевого километра пешком. Шагала всё дальше и дальше, преодолевая коридоры огромного дома. Чувства барахтались в груди. Я была марионеткой, а жестокий кукольник дёргал за невидимые нити, вплетённые в моё тело. И с каждым рывком выход из этого театра становился всё призрачнее. Воображение рисовало уродливые картинки того, как я медленно гнию рядом с тем, кто не способен любить. С тем, кто, безусловно, будет мне изменять. С тем, кому безразличны мои чувства и мысли. – Диана. Я не слышала шагов за спиной, а потому, когда горячие, тяжёлые руки легли мне на плечи, вздрогнула. Думала ведь, что он даст мне возможность остыть. Пережить тот факт, что я вновь, как глупый заяц, попала в силки. Смогу ли я ради свободы отгрызть себе лапку? – Пусти. Мне невыносимо находиться рядом с тобой, – голос звучал глухо, надсадно. Пальцы сильнее сжались на плечах. И вместо того, чтобы послушаться, он, как обычно, поступил от обратного – притянул меня к своей груди. Сбежал ладонями вниз по моим рукам, захватив в капкан своих рук, сцепляя пальцы на моём животе. – Больше не отпущу. – Горячее дыхание опалило и без того пылающее ухо. От его сладких речей стало только хуже. Потому что они противоречили всем его поступкам. – Врёшь. Кто обманул однажды – обманет дважды. Я попыталась выпутаться из жёсткой хватки, но бесполезно. Артём лишь сильнее прижал меня к себе, обжигая теплом своего тела. И только в этот момент я поняла, что меня мелко трясёт от озноба. Артём тяжело запыхтел мне на ухо. Потёрся колючей щекой о мой висок, устроив подбородок на моей макушке. – Ты меня совсем не помнишь, Пустышка? Низкий голос прошёлся по моим слуховым рецепторам бархатной лаской. Я нахмурилась, не соображая, о чём это он. – Отлично помню, что ты козёл, – фыркнула, передёрнув плечами. Островский в ответ лишь вздохнул. – Мы были знакомы. Задолго до встречи в доме твоего папаши. Твоя мама… приютила меня у себя, когда мне было семь, – произнёс таким ровным, беспечным тоном, что смысл слов не желал укладываться в голове. Заворочалась в его руках, желая взглянуть в глаза грязному лжецу. Он позволил повернуться к нему лицом. Я упёрлась ладонями ему в грудь, с тревогой ловя каждую эмоцию. – Что ты несёшь? Зачем бы ты сдался моей матери? Его слова звучали невинно, но сердце почему-то протестующе сжалось. В воспоминаниях всплыла картинка того, как я, совсем маленькая, сижу в луже её крови. Одна. Оставленная взрослыми, которые должны были обо мне заботиться. И мне не хотелось думать, что имелись веские причины подобной кончине. Ведь обычно люди умирают от старости в кровати. А не на полу от колотых или огнестрельных ран. Артём пожал плечами, будто прошлое не имело к нему никакого отношения. – Она была знакома с моим отцом, – получила я пространный ответ. Нахмурилась, целясь глазами в его лицо. Он смотрел куда угодно, но только не на меня. – Иногда ты приходила ко мне… в комнату, и я рассказывал тебе сказки. – Морщится, поднимая подбородок вверх. – Думал, ты меня запомнишь. Кусаю до боли губы. Цепляюсь за крупицы памяти. Откровенно говоря, раннего детства я почти не помнила. Потом, на сеансах психотерапевта, мне открылась странная истина, которую я не желала навешивать на себя. Чем хуже детство – тем меньше воспоминаний о нём. Но я ведь выросла нормальной, так ведь? Значит ничего страшного не было в моём детстве… Мне всегда хотелось думать, что моя жизнь соткана из ванильных постов в социальных сетях и попытках найти среди вороха ненужного тряпья нечто ценное. Словно там я искала саму себя. Брошенную и позабытую. Я не любила выкидывать вещи. Возможно, потому, что со мной всегда поступали именно так… Потёрла виски, пытаясь пробраться к запертым архивам моей памяти. Мальчик. Там действительно был мальчик. На глаза почему-то навернулись слёзы. Такие же горячие, как бензин, возгоревшийся от спички. Закрыла лицо руками, потому что вовсе не хотелось видеть то, что мне открылось. Клетка. И мальчик на привязи. Грязный. В крови, что стекала с шеи, пачкая посеревшую хлопковую футболку. И всё же, когда он видел меня, его глаза смеялись. Даже тогда, когда мой мозг был на уровне развития овчарки, я не могла не заметить, что он не опускал руки. – Привет, Пустышка! – выдохнул он, вскакивая со своего места. Но металлический ошейник, что, должно быть, задел незаживающую рану, причинил острую, нестерпимую боль. И мальчик сполз по стене на пол. А я ожидала, когда он придёт в себя. Чтобы рассказать мне очередную сказку.