Глава 54

Диана снова змейкой ускользает из моих объятий. Лицо её становится нечитаемым, хотя обычно она не в силах сдержать ни одной эмоции. – Мне нужно знать, как умерла моя мама, – голос звучит тихо. Ранимо. А сама просьба рвёт мне душу. – Папа говорил, что его убил Драгонов. Это правда? – Нет. Если в мучениях её матери виноват мой отец. То её кровь на моих руках. Сокрушённо опускаю голову, принимая, что та призрачная надежда, которую я хранил, рассыплется в прах после моего рассказа. В этот момент пришло острое понимание – она никогда меня не простит. Потому что подобное не прощают. Не забывают. И мне бы следовало и дальше держаться от неё подальше. Не мучая себя пустыми мечтами. Мои чувства к ней, смешанные в горький коктейль из любви, надежды, одержимости и боли всегда имели ещё один ингредиент – вину. Такую сильную, что она разрушала меня долгие годы, переформатировав в того, кем я стал сейчас. Или во что я превратился. В нечто весьма уродливое. Понимая в глубине души, что такой и была цель Снежи. И вот её дочь стоит напротив. Чистая и нежная, как подснежники весной. Одно моё касание может её запачкать. – Присядь, – прошу, отводя взгляд. Пытаясь по крупицам собрать свою память. Но чем больше проходит времени с тех событий, тем более зыбки воспоминания. Это случилось в последний день моего пребывания в доме её отца. В моей личной клетке. Один день сменялся другим. Таким же уродливым или с некоторыми отличиями. Мою тьму иногда раскрашивала Пустышка. Смотря на малышку, я гадал, как ведёт себя её мать наедине с ней. Но по девочке нельзя было сказать, что её мучают. Она выглядела как обычный ребёнок. Только вместо животных в зоопарке у неё была клетка со мной в качестве зверушки. Тогда меня это даже не смущало. Я находился в состоянии энергосбережения, когда единственная цель была – выжить. А подумать, позлиться у меня найдётся время потом. Если повезёт. Снежа зашла в комнату тихо. Долго сидела на стуле напротив. Наблюдала за мной, как смотрят учёные на своего подопытного. Не знаю, чего она ожидала. Вероятно, моей полной капитуляции. Мне так до конца и не стали ясны её мотивы. Чего может вообще ждать взрослая женщина от семилетки, который находится полностью в её власти? От неё зависело, поем ли я. Дадут ли мне воды и помыться, чтобы не портить ей настроение своим запахом. Поэтому на короткий промежуток времени она стала для меня всем. Как богиня, карающая и воздающая. Издалека я вновь учуял запах. Алкоголь, смешанный с ароматами дорогих духов и шелка. Снежана всё же была очень привлекательной. Как куколка. У которой внутри не органы, а мелко порубленный фарш из собственных надежд и мечтаний. – Ты такой красивый мальчик. Если не приглядываться, никогда не скажешь, что Мусоргский – твой отец. Но когда ты вот так смотришь на меня – я вижу много общих черт у вас. Её голос звучал спокойно. И всё же отчего-то именно в тот день мороз прошёлся по коже острее, глубже забираясь внутрь. Леденя душу. – Я его совсем не знал. Видел, но он со мной почти не разговаривал. Я считал родителями других людей, – отвечаю честно то, что повторял множество раз, зная, что её это не волнует. Снежа поднимается грациозно, не отрывая от меня глаз. – Я выпущу тебя, милый мальчик, – произносит она с мягкой улыбкой. – Отпущу. Тебе ведь тут не нравится? И достаёт ключи. Я глубоко вздыхаю, слежу за её пальцами, испытывая острую надежду. Демонстрирует мне их со всех сторон. Как желанную игрушку, которую я ждал целый год, и вот она лежит под ёлкой. Протяни руку и возьми. Один – от камеры. Второй – от ошейника. Щелчок дверного замка, и клетка распахнулась. Снежа совершила ещё пару шагов. Но остановилась на безопасном расстоянии длины моего металлического поводка. Хотя чем я был опасен? Отросшими ногтями? Нагнулась, упёршись ладонями в свои колени, рассматривая меня нос к носу. Выискивая что-то в моих глазах. Абсолютно невинных на тот момент. – Отвечай, – напоминает. Машу головой. – Нет, не нравится. Довольно улыбается. И протягивает ко мне раскрытую ладонь. Всё это время в полах длинного шёлкового кимоно она держала осколок разбитой бутылки. Острые края переливались на солнце, что заливало мою пыточную из окна. Как грани мозаики. Красиво. – Но, чтобы уйти отсюда, тебе нужно убить меня. Поднимаю взгляд с её губ и встречаюсь с безумным, напряжённым блеском в глазах. Мне становится плохо. Тошнит. Я не понимаю, какую очередную игру она затеяла. Слёзы собираются в уголках глаз. И мой кошмар начинает казаться бесконечным. Нескончаемым ужасом. – Сможешь? – Склоняет голову. Став взрослым, я тысячи раз анализировал её просьбу. И не мог понять зачем. Врачи, восстанавливающие мое психическое здоровье на сеансах психотерапии по тем самым осколкам от бутылки шампанского. И долго объясняли, что не стоит мерить логику больных по здоровым. Но я всё равно каждую ночь долгие годы задавался вопросами: зачем и за что? – Нет, – ответил, опустив голову. Ощущая себя маленьким и слабым в этот момент. Ожидая, когда она закончит издеваться и уйдёт. До следующего раза. – Твой отец меня сломал, понимаешь? – так же тихо поясняет. Голос звучит удивительно ровно, спокойно. Обречённо. Хотя вместе с её дыханием доносится затхлый запах этила. Где там настоящий человек, а где говорит за неё алкоголь? – Нет, – вновь повторяю. Потому что тогда действительно не понимал. Хотя она раз за разом пыталась донести до меня. Но, в силу своего возраста, я не мог осознать всей глубины её трагедии. А удары, которыми она в гневе осыпала моё тело, не помогали моему сознанию созревать быстрее. Хотя она, видит бог, старалась. – Просто воткни это в меня, – легко повторяет просьбу, будто речь идёт о чём-то совершенно незначительном. Так туристы подходят к незнакомцам с фотоаппаратом и просят запечатлеть их на фоне местных достопримечательностей. Машу головой и в этот момент слышу странную возню где-то рядом. Звуки двигателей сменяют голоса людей. Такого здесь раньше не было. Снежа хмурится. Будто всё идет не по её плану. – Сделай это, – торопит, цедя сквозь зубы, вкладывая в мои пальцы горлышко остриём к себе. Всё моё тело пронзает крупная дрожь. Но я стою застыв. Не двигаясь. Замерев, как зверёк, которому угрожает опасность, и он пытается притвориться мёртвым. Маленький испуганный опоссум. Она накрывает мои руки своими. Её ладони настолько горячие, что обжигают. Мир замирает, когда мой взгляд сталкивается с её взглядом. Словно больше ничего не существует. Только мы. Я замечаю, как она сглатывает слюну, когда голоса оказываются ближе. Поцелуй этой женщины опаляет мои губы. Она дёргает на себя мои руки, вонзая в собственную плоть осколок. Мне чудится, что он входит в её живот как по маслу. Я в ужасе опускаю взгляд, замечая, как по моим пальцам струится горячая, тёмная кровь. Настоящая. Навсегда оставившая незримый отпечаток на моей коже. – Тёма! Знакомый голос Виталины выдёргивает меня из прострации. Снежа падает, хрипит, истекая кровью. На меня смотрят люди. А я продолжаю держать в руках осколок. И плачу. Пепел широким шагом преодолевает разделявшее нас пространство. Быстро находит упавшие ключи, освобождает меня от оков. И забирает из закоченевших пальцев бутылку. – Тёма. – Его прохладные пальцы ложатся на мои плечи. Пытаюсь отстраниться, потому что мне неприятны чужие прикосновения. Смотреть на знакомых людей как-то дико. Абсолютно нереально. Пепел слегка встряхивает меня, заставляя сфокусировать внимание на нём. – Эй, я всё видел, слышишь? – Что ты видел? – спрашиваю испуганно. – Ты ни в чём не виноват. Понимаешь? Она сама себя убила. Эта гадина – самоубийца. Мой взгляд застывает. Становится стеклянным. Пустым. Внутри – лишь холодная вьюга. А я заточён в лабиринте, из которого нет выхода. – Артём, – повторяет вновь моё имя, вытаскивая моё сознание наружу, хотя оно упорно пытается найти себе пристанище в тёмном уголке моего разума. Оказывается, его невероятно приятно слышать. – Только тебе решать, кто ты. Как туз в колоде. Он может быть самой мелкой картой – или самой крупной. Самой сильной, если захочешь.