Глава 26

Руслан.

Сегодняшний рабочий день тянулся бесконечно долго. После бессонной ночи голова соображала в особом, похожем на гипнотический транс, режиме. Я четко понимал, что делаю. Осознавал последствия своих поступков, но не чувствовал никаких эмоций. Эффективный и бездушный робот.

Моими стараниями к обеду на стол легли заявление об увольнении по собственному желанию секретарши, протокол собрания Совета о прекращении работы с одним из спонсоров клуба, а на телефоне появилось сообщение от некого Якобсона Дмитрия Карловича: "Если мои вложения будут защищены так же надежно, готов встретиться и обсудить условия сотрудничества".

Что, а вернее, кто подразумевался вместо "так же" было понятно без уточнения. Орлова смогла-таки зацепить этого еврея, и теперь, даже если бы я захотел уволиться, Совет вцепится в меня мертвой хваткой и никуда не отпустит.

Было ли это хорошо?

Вчера я бы ответил "да". Сегодня — даже не задумывался. Хочет встретиться — будет ему встреча. Предложит помощь — воспользуюсь всем, что сможет предложить. Никаких лишних размышлений или выводов.

Вероятно, в таком режиме я провел бы не только день, но и вечер. Следовало только впихнуть в себя какую-нибудь еду и купить в аптеке упаковку снотворного.

План был предельно прост. Режим энергосбережения работал по полной программе. Но когда за окнами начало темнеть, и пора уже было ехать домой, рука сама потянулась к телефону.

На автомате я набрала номер Ильина.

— Привет трудоголикам, — без привычной веселости поздоровался со мной Пашка.

Откуда ему известно, что я все еще на работе, осталось загадкой.

— Здравствуй. Рассказывай, что узнал, — я устало откинулся на спинку кресла. Только сейчас, после десяти часов работы впервые внутри отозвалось что-то похожее на эмоции.

— Да, собственно, рассказывать пока нечего, — Пашка странно замялся.

— Сутки допроса, и ничего?

В трубке раздался тяжелый вздох и хлопок закрывающейся двери.

— С этим Вересовым полная задница, — тихо и быстро заговорил Ильин. — Он идет в отказ почти по всем эпизодам. Несет ахинею про какого-то доброго самаритянина, который якобы спас его и приютил у себя дома. Об Орловой вообще ни слова!

— Бред какой-то! — я напрягся. Сонливость сняло как рукой, а из неразличимого месива эмоций четко выделилась тревога.

— Следователь тоже так считает. В прошлый раз он удачно закосил под сумасшедшего и ушел от срока. Сейчас, наверное, хочет повторить этот трюк.

— В том, что слал посылки, тоже не признался?

— А вот здесь самое интересное, — Пашка на минуту прервался. На заднем фоне послышалось, как он с кем-то здоровается, затем — звук удаляющихся шагов. — Не отдел, а филиал Пентагона, — Ильин снова поднес трубку к губам. — И что эти полканам не спится?..

— Паша, посылки! Что самое интересное? — пока нить разговора не прервалась, требовательно напомнил я.

— Ах, да! — спохватился Ильин. — Все свои посылки этот умник опознал. Три часа о них трепался. И как собирал, и как детали на клей сажал, и как красной краской опрыскивал. Ремесленник хренов. Не знали уже, чем его фонтан красноречия заткнуть.

— Лядство…

— Во-во! Слов много — информации мало. С таким талантом ему бы речи депутатом писать, а не баб запугивать.

— Засада какая-то… А что по поводу сообщника? — я вспомнил про отпечаток, который так и не нашли ни в одной базе.

— Добрый самаритянин его сообщник, — Ильин выругался. — Но ни примет, ни внешности наш орел описать не смог. Гнал про добрые глаза и вкусную жратву. Крестная фея какая-то, а не подельник.

— Но вдруг он не врет? — не хотел я задавать этот вопрос, не нравился он мне, только ошибка могла стоить слишком дорого. — Вдруг он и правда был лишь исполнителем? Как Ложкин, который угрожал Жанне в поезде.

— Если он не врет, то либо совсем того, либо под таблетками.

— Мало ли!

— Расслабься. Наш эксперт уже взял кровь на анализы. Завтра к обеду будет готово заключение. Ну, а если крыша поехала — тут экспертиза нужна. Это не день и не два, — без энтузиазма прокряхтел Пашка. — Завтра приглашу Жанну. Если и при ней он не проколется, тогда уже будем заказывать полное обследование с перевозкой и стационаром.

— Может, не будете спешить с Жанной, — от мысли, что Орловой придется встретиться лицом к лицу со своим преследователем, мне захотелось добраться до этого Вересова и придушить его собственными руками.

— Да я и не хочу, — сознался Ильин. — Следак настаивает. Он уже спит и видит новую звезду на погонах. Я попробую потянуть время, но ничего не могу обещать.

— Спасибо.

— Пока особо не за что.

Между нами повисла пауза. Я молчал, думая о своем. Уже рассказавший все, что знал, Пашка тоже ничего не добавлял.

— Ладно, время позднее, — я перевел взгляд с монитора на окно. На улице уже вовсю горели фонари, а луна приняла вахту у солнца. — Держи меня в курсе. Если удастся хоть что-то выяснить, звони сразу, так?

Ильин в ответ завел знакомую шарманку о том, что для любимой команды он сделает что угодно, но ни поддакивать, ни говорить об игре желания у меня сегодня не было.

Все мысли крутились вокруг результатов допроса. Мог ли человек, который позволил так легко себя взять, изображать ненормального? Почему, опознав посылки, он не вспомнил ту, для кого их делал? И так ли чист был это загадочный добрый самаритянин?

Вопросы врезались в мою голову острыми иглами. Вчерашнее облегчение от поимки психа поблекло, будто бы его и не было. А вот предчувствие… нехорошее, сильное обхватило горло невидимой удавкой и сжало так, что дышать стало тяжело.

— Жанна! — скидывая на пол все, что лежало на столе, я принялся искать ключи от своей машины. — Какой же я идиот! — когда кабинет стал походить на склад макулатуры после бомбежки, брелок наконец нашелся. — Родная, ты только никуда не уходи… умоляю. Только никуда… — как молитву произнес я, выбегая за дверь так быстро, как не бегал еще никогда.

В каждой минуте шестьдесят секунд. В каждой секунде тысяча миллисекунд. Хренова куча времени, которую невозможно было проскочить или сократить. Единственное, что я мог — нарушать!

Пешеходные переходы, горящие "красным" светофоры, улицы с односторонним движением и тротуары — ничего не осталось. Для меня везде была зеленая улица без запретов и препятствий. Я выжимал из джипа все. Улицы Питера размазывало в цветастую полосу без начала и конца, а сердце, словно бракованный китайский секундомер, отсчитывало секунды все быстрее и быстрее.

Пусть это была паранойя. Пусть идиотский, объяснимый лишь предчувствием порыв, но я должен был добраться до квартиры Орловой как можно скорей. В такое позднее время делать на радио ей было нечего. Час на дорогу домой, час на прогулку с собакой — я должен был успеть.

Не волновало даже, как буду объяснять свое появление. Пустит — сгребу в охапку и не отпущу, пока сам не поверю, что уже неопасно. Пошлет подальше — усядусь под дверью и буду вместе с Русом охранять.

Нужно было лишь добраться.

Увидеть.

Схватить.

Убедиться.

Напряженные до предела нервы и бурлящий в крови адреналин гнали меня как проклятого. Я не мог остановиться, даже когда машина въехала во двор дома Орловой. Нога ударила на тормоз лишь у подъезда, но темнота в знакомых окнах выдрала с корнем последние остатки спокойствия.

Дальше все происходило как в кино на ускоренной перемотке. В надежде, что хоть кто-нибудь откроет, я давил на кнопки домофона. Не дождавшись лифта, несся по лестнице на пятый этаж. Проклиная все на свете, ворвался на темную площадку.

Никто и никогда не хочет верить в самое худшее. Мы представляем в голове кошмары, но до последнего надеемся, что этого не случится. "Не со мной", "не сегодня", "не так" — спасительные "не", будто от них что-то зависело.

Я не был исключением. В своих мыслях я уже смотрел в карие глаза Жанны и сжимал ее в объятиях. Я верил, что успею. Но когда в нос ударил похожий на протухшие яйца запах газа, все мои глупые надежды превратились в один громкий крик.

— Жанна!

Что было силы, я ударил в дверь.

— Жанна, открой!

Принялся стучать по ней и жать на дверной звонок.

— Жанна.

Негнущимися пальцами стал набирать номер службы спасения.

Вся та скорость, тот бурный поток времени, который бесил в дороге, внезапно остановился, и секунды лениво растянулись в бесконечность. Миг как час. Минута как целая вечность. "Тик…" и никакого "так".

Газ сочился из-под двери, проникал в легкие, но, заключенный между надежной металлической дверью и коридорами, я ничего не мог сделать. Если и было что-то в мире страшнее боли и опасности, то это беспомощность.

Знать, что за дверью погибает самый дорогой человек, и ждать. Вдыхать один на двоих яд и даже не надеяться вдохнуть его весь. Кошмар, который никогда мне не снился, но настиг наяву.

— Жанна, родная, держись… — я уже не кричал. Оператор службы спасения отчитался, что машина выехала, и, слушая короткие гудки, я тупо пялился на экран телефона. — Только держись…

Никогда не верил в Бога. Ни в молодости, когда рвал связки и ломал кости в напряженных играх, ни когда погибла Света, ни, тем более, после. Так заведено — мужчинам с детства вбивается железная вера в себя: "Ты добьешься", "Ты сможешь", "Тебе все по силам".

Раньше так и было. Этой веры вполне хватало. Однако сейчас мне впервые хотелось поверить… Поверить, что Бог где-то есть. Получить знак, что Он все видит. Попросить спасти.

Он обязан был помочь спасти Жанну! Мою сильную и отважную женщину. За все те добрые дела, что сделала для меня. За ее преданность. За безмолвную искреннюю любовь.

— Помоги… — глухим, незнакомым голосом попросил я вслух. — Помоги… — повторил и даже не сразу заметил, как открылась дверь соседней квартиры.

- Вы друг Жанночки, да? — немолодая женщина, та самая, которую я встретил в первое знакомство с пушистым тезкой, несмело вышла в коридор и остановилась рядом.

Язык будто прилип к небу, и вместо ответа я кивнул.

— Вот, Жанночка дала мне запасные, чтобы я могла выгуливать Русланчика, — она протянула руку, и на ладони я увидел два ключа. — Он, бедняга, так выл. Так лаял… Я уже сама хотела идти.

Если это было не чудо, то не знаю, как назвать иначе.

Не представляю, сколько времени понадобилось бы спасателям, но у меня ушло семь секунд. Ровно семь на то, чтобы открыть оба замка и распахнуть проклятую дверь. Только после этого соседка почуяла запах. Схватившись за сердце, она тут же начала причитать, но времени на нее у меня не было.

— Свет не включать! — крикнул я уже за порогом и со всех ног бросился в кухню.

Последний раз я был здесь, когда забирал Жанну к себе домой. Тогда, уставшая от споров, она пила чай и с тоской наблюдала за сбором вещей. Вечность назад.

Теперь… Сердце чуть не остановилось.

Вместо яркой оранжевой лампы комнату освещала луна, а вместо той пышущей энергией Жанны у открытой плиты на полу, подложив руки под голову, лежала ее бледная тень.

— Жанна, милая…

Ноги стали ватными. Я с трудом удержался, чтобы не рухнуть на колени рядом с ней.

— Божечки! — в кухню следом за мной вбежала соседка.

— Откройте все окна, перекройте газ! — вместо человека во мне включилась какая-то адская машина. Без эмоций и чувств. — Потом найдите пса. Его, скорее всего, заперли. И быстро выходите отсюда.

Рывком подхватив Жанну на руки, я громко и четко отдал распоряжения и сам выбежал прочь.

Пропахшая газом площадка, пять этажей лестницы, узкий подъезд — ноги не чувствовали усталости, руки не ощущали тяжести. Выгуливающий визгливую шавку прохожий испуганно уставился на нас, но все мое внимание занимала Жанна.

Хоккеистов учат оказывать первую помощь. Мы ловим зубами шайбы, без жалости месим друг друга у ворот и умываемся кровью после крепких ударов кулаками. Мы знаем, как нужно вытаскивать из задницы себя и товарища. Но как совершать чудеса… Такую науку я бы хотел освоить. Прямо сейчас. Да ее не существовало.

Словно крепко спала после тяжелого дня, Жанна не реагировала ни на искусственное дыхание, ни на массаж сердца, ни на мой отчаянный умоляющий зов. Белая, беспомощная, она лежала в тонком домашнем платье на лавочке и не откликалась ни на одно из моих действий.

Хоть пляши шаманские пляски или тряси кулаком перед небом. Хоть в клочья себя раздери.

— Милая, пожалуйста, хорошая моя…

Дрожащими пальцами я прикасался к сонной артерии на шее и пытался услышать пульс.

— Давай, родная, дыши!

Прижимался губами к ее губам и на четыре счета проталкивал воздух в легкие.

— Милая, любимая, родная. Умоляю!

Оторвавшись от губ, быстро и ритмично давил на грудину.

Как на занятиях, которые считал, что забыл, но четко помнил: дыхание и массаж сердца. Дыхание и массаж сердца. Одно и то же по кругу. Без остановок.

Сколько шагов от надежды до отчаяния? В фильмах и книгах герои проходят эту дорогу быстро и не сдаются. В придуманных историях железная воля творит невозможное. Там нет разницы минута или час, хэппи-энд указан в сценарии заранее, и нужно только выдержать гребанный путь до него.

В реальности это дорога в ад. Четкая механическая работа и ужас, который пытается парализовать, лишив последнего шанса. Невозможно не думать о худшем. Невозможно остановиться. Как попавший между огромными жерновами, ты отчаянно пытаешься выбраться, но, видя острые железные лопасти, уже представляешь себя их жертвой.

Страх и бессилие — на одной стороне ринга. Отчаяние и злость — на другой.

Я боролся так, как не боролся бы за себя. Я не щадил Жанну и не ждал приезда врачей. Соседка, сложив руки в молитве, молча наблюдала за нами. Добравшийся до хозяйки пес горящими глазами следил за каждым моим движением.

Секунды капали, как только-только начавшийся летний дождь.

Выдох-выдох-выдох-выдох. Нажатие-нажатие-нажатие…

Теплые струи хлестали по спине и плечам.

Выдох-выдох-выдох-выдох. Нажатие-нажатие-нажатие…

Мешаясь со слезами, капли дождя стекали по лицу.

Выдох-выдох-выдох-выдох. Нажатие-нажатие-нажатие…

Это была гонка. Моя и ее. Гонка идиота, который отпустил. И терпеливой умницы, которая в этот раз не дождалась.

Нам нужен был еще шанс. Всего один! Исправить все глупости и сказать все слова. Теперь уже без сомнений и мыслей о прошлом.

"Пожалуйста!" — уже не знаю, кого я молил.

"Один шанс!"

Жанна открыла глаза и закашлялась, когда я уже готов был заорать свою молитву вслух. Карие, затуманенные, самые дорогие глаза. Глухой, сиплый, но такой заветный звук.

С ее кашлем все вокруг ожило. Рус сорвался с места и, оглашая всю округу радостным лаем, принялся бегать вокруг. Стоявшая до этого как истукан соседка заголосила в голос, а во двор с сиреной влетела машина скорой помощи.

***

Считается, что откат после сильного стресса похож на опьянение. Мой откат был похож на эйфорию обкурившегося наркомана. Я сидел на скамейке, где еще пару минут назад лежала Жанна, и улыбался удаляющейся машине медиков.

"Она будет жить!" — подмигивали моим мыслям проблесковые маячки.

Я знал — будет!

Хотелось смеяться. Задрав голову, пить теплый дождь и орать во всю глотку какую-нибудь херню про счастье. Не сиди рядом собака и моя спасительница-соседка, так бы и сделал. Первый раз в жизни! Потом хоть в опорку, хоть в дурдом.

От облегчения сердце то заходилось чечеткой, то замирало как заяц. Страхи лопались мыльными пузырями, и пусть впереди была еще новая борьба — за выздоровление и доверие, но я уже знал заранее, что мы со всем справимся.

— Слава Богу. Слава Богу, — бубнила под нос себе соседка. — Кто бы мог подумать… Травиться газом. Такая молодая…

Еще не совсем протрезвев от радости, я повернулся к своей помощнице.

— То есть? — смахнул с лица капли дождя.

— Она вечером заглянула ко мне. Вроде все было хорошо, а потом к ней еще гость какой-то приходил… Да за что ж такое? Зачем она так?

Соседка все причитала, не останавливаясь, а меня от слова "гость" будто током шарахнуло.

— Вы видели его? Гостя! — я крепко сжал худенькие женские плечи.

— Разве у нас на площадке что-то увидишь? — от удивления соседка широко распахнула глаза. — Лампочка. Перегорела окаянная. Еще вчера горела, а сегодня — темень, хоть глаз выколи.

— Но Вы же определили, что к ней кто-то приходил! — я изо всех сил сдерживался, чтобы не встряхнуть старушку.

— Так по голосу! — она часто заморгала. — У нас слышимость как в филармонии. А у него еще такой голос… Звонкий, четкий. У Жанночки на радио таким про курс рубля каждый день рассказывают.

— Про курс?.. — догадка ударила мне в голову свежей дозой адреналина. — Вы уверены?

— Ну да… Очень похожий. А что? — она не понимала. Совсем. Точно так же, как не понимали Жанна, я и Пашка. Не могли даже представить… до этого времени!

— Спасибо Вам большое! — вместо того чтобы встряхнуть, я резко отпустил свой бесценный источник информации и тут же обнял. — Не представляете, как помогли.

Два дня спустя.

Есть теория, что когда, устав от сомнений и борьбы, выбираешь правильный путь, жизнь сама начинает подсовывать козырные карты. Теория, на самом деле, сомнительная, но последние сорок восемь часов она оправдывала себя полностью.

Без поисков и нервотрепки приходили ответы на любые вопросы. Без препятствий и проволочек удавалось добиваться поставленных целей. Во вторую ночь на лавочке под палатой Жанны мне даже удалось выспаться.

Это был странный сон. Совсем непохожий на все мои прежние клонированные один от одного сновидения.

Мне снилось безоблачное голубое небо и бескрайний выжженный луг. Угольно-серые рытвины, черные кляксы лужаек и обгоревшие пни от горизонта до моих ног. Казалось, все живое погибло, и уже ничто не сможет прорасти. Мертвая земля. Но, словно бунтари, то там, то здесь между черных холмов фиолетовыми брызгами сверкали цветы.

Равнодушное ко всему земному голубое небо, смертельный ковер цвета вороньего крыла и яркая, хрупкая, но упрямая жизнь в виде нежных соцветий — не сон, а ожившая картина художника-символиста.

Устав от постоянной работы, мой мозг, наверное, ушел в глубокую перезагрузку, потому выдал подобное. Дикий бред. Однако, как ни странно, после этого сновидения я проснулся отдохнувшим, будто после недели в санатории, и у автомата с напитками рука вместо привычного кофе потянулась к черному чаю.

К черному, как выгоревшая, но все же не мертвая земля.

***

В палату к Жанне меня пустили лишь на третий день. Белая, слабая, но уже наконец без пугающих до чертиков датчиков, она лежала на узкой больничной койке и сладко спала. Грудь вздымалась под тонким одеялом, и от воспоминания, как сильно я боялся, что этого никогда не случится, внутри разливалось приятное тепло.

— Здравствуй, родная, — произнес я одними губами и, положив локти на край матраса, присел на корточки.

Для счастья, и правда, нужно немного. Мне сейчас хватило одной этой близости. Знать, что Жанна в безопасности, смотреть на нее, понимать, что могу коснуться — настоящий кайф.

Невероятно много может измениться за четыре дня. Перемены — злейший враг любого мужчины. Я так долго, так старательно сопротивлялся им, и вот сейчас они произошли сами. Никакой ломки, никакого насилия. Там, где из-за расставания раньше зияла черная дыра, сейчас множились планы. Там, где занозой сидело чувство вины — появилось новое, удивительное чувство.

"Только бы ты простила", — не удержавшись, я прижался лбом к предплечью Жанны и замер. Теплая, хрупкая, моя.

Она даже еще не представляла насколько моя. Вечно неуверенная, сдержанная в главном и идеальная для меня. Будто сверху кто-то откалибровал нас друг под друга, но чтобы мы сразу не заметили этого, одарил меня слепотой, а ее робостью.

Два дерьмовых дефекта, чуть не стоивших жизни. Счастье, что "чуть", и теперь есть время, чтобы выкорчевать их навсегда.

Задумавшись, как именно буду выкорчевывать, я не заметил, что Жанна открыла глаза.

— Руслан? — голос у моей спящей красавицы оказался под стать ее внешнему виду. Такой же слабый.

— Как себя чувствуешь? — я взял ее руку в свою и сделал то, чего больше всего сейчас хотелось — поцеловал в раскрытую ладонь.

Карие глаза на миг закрылись и снова распахнулись.

— Чувствую себя развалиной, — закусив губу, Жанна сдвинулась к другому краю кровати, освобождая мне место.

Пояснять не пришлось. Не выпуская ее руки из своей, я скинул туфли и мигом устроился рядом. Грудью к спине. Губами к затылку. Теперь все точно было правильно, как вернуться домой после долгой дороги.

— Руслан, ты должен знать. Я не пыталась покончить с собой… — Жанна скосила на меня затравленный взгляд через плечо. — Медсестры шушукались, но это неправда.

Мысленно сделав себе замечание устроить веселую жизнь местным сплетницам, я прижался к Жанне еще ближе.

— Знаю, — стараясь, чтобы она не заметила мои сбитые костяшки, повернул руку ладонью вверх. — Эденберг пытался имитировать отравление газом.

— Да… — прозвучало удивленно. — Откуда ты…

— Его уже взяли. Он сознался и больше никому не причинит вреда.

— Так быстро?

— Скажи спасибо своей замечательной соседке и ее острому слуху.

Белый, почти прозрачный мизинец скользнул по моим только-только подсохшим ссадинам на руках, и все старания спрятать костяшки пошли прахом.

— Соседке, да? — судя по тону, Жанна не поверила. — А это откуда?

— С поимки. Пару раз Эденберг падал на лестнице, и я помогал ему подниматься.

— Всего пару? — к удивлению добавилось веселье.

— Не помню точно. Но Пашка подтвердит, так что волноваться не о чем.

— Конечно… — Жанна поднесла к лицу мою правую руку и бережно, едва касаясь, поцеловала ссадины.

От этой заботливой, искренней нежности у меня чуть сердце не перевернулось. Ни за что и никогда не расскажу ей, как все было на самом деле. Ильина придушу за единое слово или намек.

У самого до сих пор челюсти сжимались, стоило вспомнить поимку урода, и Жанне не стоило знать некоторые детали. Особенно, когда избитый, захлебывающий в собственной крови, он обвинял ее во всех своих неудачах.

"Мисюров рубил все мои проекты, только чтобы забраться к ней под юбку!"

"Самое лучшее время Жанне! Самые дорогие шоу — с ее участием! А мне что? После пятнадцати лет на радио! Проклятые сводки? Эфиры раз в месяц, когда нашей королеве вдумается исчезнуть по личным причинам? Вечный запасной! Безотказная тень!"

"Я не убийца! Это она меня довела. Красивая и тупая как пробка!"

"Несколько я раз пытался ее припугнуть. Придурка этого из психушки забрал, чтобы подарочки ей лепил. Людей нанимал, чуть дружка на тот свет не отправил. А ей всего-то нужно было согласиться на предложение Москвы. Остаться там! Но она совсем не понимает ничего! Идиотка! Сама вынудила меня!"

От этих обвинений кровь в жилах стыла. Не будь со мной Пашки, убил бы. Начхал бы на последствия, но избавил земной шарик от этого двуличного ублюдка.

Нет, Жанне точно нельзя было знать, как именно выбивалось признание, и каким оно оказалось. С нее уже хватило. И моих промахов, и чужой черной зависти. Навсегда.

Будто пытаясь прочесть мои мысли, Жанна молчала. Минуту. Другую… Мы оба словно выпали из временного потока. Я слышал, как она тяжело дышит. Чувствовал тепло ее тела. Зарывшись носом в волосы, вдыхал родной, любимый запах.

Вроде бы мелочь, а смог бы жить без него дальше? Смог бы снова остаться один на один с собой? Окучивать свое пепелище, зная, что где-то есть она. Помня, как это смеяться, вместе выгуливать пса и спускать пар в громком споре, тянуть никому не нужную лямку одиночества?

Смешно было даже думать, что существовали эти вопросы. Не было их! Лишь одно ясное как божий день "не мог"! И не мог с того самого дня, когда сам внес ее чемоданы в свой дом.

Моя женщина! Тогда еще неуступчивая, ершистая. Ни капли не похожая на других.

— Руслан, а это… — пока я очередной раз утверждался в собственной тупости, Жанна заметила то, что всего за сутки я уже перестал замечать.

Словно по открытой ране, она провела пальцем по белой полоске кожи, следу от обручального кольца.

— Ты потерял его? — запнулась.

— Тш… — я прижался губами к родинке за ухом. Коричневой, как крошка шоколада, маленькой. И как только не замечал ее раньше? — Молчи. Кажется, настала моя очередь говорить.

Словно произнес не просьбу, а волшебное заклинание, превращающее фигуристую длинноногую красавицу в маленького котенка, Жанна сжалась. Пойманная в капкан, затравленная зверушка, а не шикарная пантера, способная справиться с любой преградой на своем пути.

До зарезу захотелось вмазать себе сейчас по лицу за эту ее реакцию! Сколько молчаливых и устных отказов получила она от меня, чтобы стать такой! Сколько раз проглотить обиду… Счет придется оплачивать годами. Отрабатывать каждое сомнение, каждый встревоженный взгляд и каждую напряженную паузу. Но я в лепешку расшибусь, а отработаю.

Жанна.

Когда Руслан заговорил, я изо всех сил ухватилась за простыню, чтобы прямо сейчас не сорваться с кровати и не броситься прочь отсюда.

Хотелось закрыть уши руками и ничего не слышать. Не могло со мной такого случиться. Сука-судьба уже давно поставила штамп "Одиночка" на всей личной жизни от рождения до ухода. Четкий и несмываемый!

И вот я в крепких мужских объятиях без возможности пошевелиться слушаю то, что и не надеялась услышать.

— Ты, конечно, можешь попытаться снова уйти. Подыскать себе более подходящий вариант, но заранее предупреждаю — лучше забудь. Больше не получится, я за этим прослежу.

Куда я могу уйти, и о каком варианте говорит Руслан, было непонятно.

— В паре километров от твоей радиостанции полгода назад сдали новостройку, — снова заговорил он. — Мы проезжали не раз мимо, ты ее видела. Отделки в квартирах нет, зато свободная планировка, стоянка для машин и очень большая ванная комната. Я пока еще не смотрел варианты своими глазами, но агент клянется, что это будет лучшее место для жизни в городе.

Словно все еще под действием газа, мозг соображал медленно, не желая понимать смысл фраз, только от готовых политься слез переносицу уже ломило.

— Руслан, для чего ты мне это рассказываешь?

Серебряков заботливо поправил одеяло и без пояснения продолжил.

— А еще рядом есть парк. Как раз в нем мы с Русом уже побывали. Судя по количеству помеченных деревьев, парню место понравилось, так что осталось только получить одобрение его хозяйки.

— Одобрение гулять в парке? — по моей щеке скатилась первая слеза.

— И это в том числе.

— А на что-то еще оно нужно?

— В основном на ремонт в квартире. На отделочные работы понадобится минимум три месяца. Там еще конь не валялся. Потом неизвестно сколько на выбор мебели, споры и новый выбор мебели.

— Споры?

— Споры. Без них у нас все равно не получится! Проверено, — Руслан хмыкнул. — Да и не интересно уже без споров. Пресно, что ли.

Я зажмурилась.

— И все только, чтобы выгуливать Руса?

— Не только. Ему еще и жить где-то нужно. — Опершись на локоть, мой мучитель заглянул в глаза. — И ему, и мне, и тебе. Недавно я просил время, чтобы подумать. Если ты сейчас решишь наказать меня и попросишь того же — это будет справедливая просьба, — правый уголок губ Руслана приподнялся. — Только учти — я не такой честный и ни минуты времени тебе не дам.

— Руслан, не надо…

Мне стало так радостно и оттого так страшно, что хотелось остановить это признание прямо сейчас.

— Потерпи еще чуть-чуть, — Руслан приложил палец к моим губам. — Не знаю, как бы сложилась наша судьба, если бы в Сочи я узнал тебя. Мы этого никогда не узнаем. Но хочу узнать сейчас. Какая ты на самом деле. Когда злишься, когда радуешься, когда задумала что-то. Только по-настоящему, без страха. Хочу узнавать каждый день, и… — он наклонился и поцеловал меня в висок, — … очень надеюсь, что ты не разочаруешься, когда узнаешь и меня.

— Зачем… — Слезы хлынули потоком. Предательские, соленые, глупые слезы глупой женщины.

Чтобы хоть как-то скрыться, я попыталась спрятать лицо в подушку, отвернуться от серых внимательных глаз, но Руслан не лгал, когда сказал, что не даст больше сбежать. Перегнувшись, он требовательно обхватил рукой мой подбородок и заставил смотреть на себя.

— Потому что люблю, — ответил так просто, словно "здравствуй" или "пока". Словно это было настолько естественно, что не нужно было дополнительно спрашивать у себя и убеждаться, что все правда.

"Потому что люблю", — мысленно повторила я, молясь, только бы сейчас не разреветься еще сильнее.

— Очень, — мужские губы накрыли мой рот, сминая последние сомнения. — Люблю, — со вдохом язык ворвался внутрь, и я забыла, кто я, почему здесь оказалась и чего хотела.

Соль против сладости. Нежность против страха. Так настойчиво, что невозможно было сопротивляться. Сотни наших страстных, нежных, отчаянных поцелуев до не смогли бы сравниться с одним этим. Захлебываясь от слез, задыхаясь от радости, я целовала и позволяла себя целовать. Не думая, как выгляжу. Не скрывая, что соскучилась. Отвечая сердцем "да" сразу на все вопросы.

Зареванная королева. Гордость радиостанции. Любимая дочь чужих и своих родителей…

Самая счастливая женщина на земле. Про меня ли?

Слезы все катились и катились.

По щекам.

По губам.

По любимым мужским рукам со сбитыми костяшками и белой полоской на безымянном пальце.

Им не было конца.

Но когда я решила, что все, и превратить меня в еще более плаксивую идиотку уже нельзя, в палату с последними новостями вошел врач.