17. Маша

Он это сказал! Просто взял и сказал. Никаких намёков, никаких игр. Кристальная честность! Меня это загоняет в такую краску, что, кажется, Красная площадь меркнет на моём фоне. Но сквозь панику и стыд пробивается дикое, запретное удовольствие. Он хочет этого и хочет, чтобы я это знала. Хочет, чтобы я этого ждала.

Я беру свою ложку и с силой вонзаю её в оставшееся мороженое. Холод и сладость на языке немного проясняют мысли. Набираюсь смелости. Если он может быть честным, то и я попробую.

— У меня вопрос, — начинаю я, всё ещё глядя в тарелку. Потом поднимаю на него глаза. — Чем я тебе понравилась? Честно. Ты встречался с самой популярной и красивой девушкой потока, и теперь я?

Я задаю вопрос, от которого сама же и сгораю. Да, это унизительно, но мне нужно знать. Что он, зелёноглазый накачанный Казановский на «Мазерати», нашел во мне? Нужно знать, пока я окончательно не расплавилась.

— Честно? — Петя пристально смотрит на меня. — Геля меня бросила, изменила, унизила, максимально некрасиво себя повела, хотя у нас были хорошие отношения, не было никаких предпосылок, и моя мама посоветовала мне обратить внимание на самую недружелюбную на вид девушку. Максимальную сучку. Сказала, что она окажется самой классной и верной. Выбор пал на тебя. Без обид только.

От его слов мне не обидно. Мне смешно. По-хорошему, от души смешно. И я в полном шоке от уровня его откровенности. Видимо, я всё-таки дальтоник. Он как раз и зелёный, как его глаза. Такой уровень прямоты при первой встрече — это сумасшедшая редкость. Особенно здесь, где все играют в игры.

— Мама, значит? — Улыбаюсь абсолютно искренне.

— Да. Слово моей мамы — закон. Она абсолютный авторитет для меня, — улыбается Петя. В его тоне есть ирония, но он не прикалывается, скорее просто осознаёт, как это звучит. — И в лифте я только убедился в её правоте.

— То есть ты открыто заявляешь, что ты маменькин сынок? — Я уже не сдерживаюсь и смеюсь. Контраст с ядовитым Стасом, который хамил собственной матери, настолько разительный, что действительно смешно.

— Да! А что, это стыдно? У меня самая крутая мама на свете. Нет, я знаю, что все так о своих мамах говорят, но моя реально крутая.

Во мне тут же просыпается мой внутренний психолог, натасканный на токсичных семейных историях. Он просто любит и уважает маму или там больная привязанность? Надо разобраться.

— Нет, конечно, не стыдно. А что ты вкладываешь в понятие «крутая»? — Произношу и тут же думаю: не слишком ли я душню? Затащила его сюда под предлогом ревизии вен на члене, а сама докапываюсь до его матери.

— Моя мама растит одна четырёх детей. Полностью нас обеспечивает, ни от кого не зависит, управляет шестью бизнесами и ещё находит время на нас. И с каждым ребёнком дружит.

Сказать, что я в шоке — не сказать ничего. Она даже круче моей профессорши из Калифорнийского колледжа, которая возглавляла департамент в крупнейшей технологической компании. У той детей не было. И был муж. И, конечно, я ему завидую. Будь у меня такая мама, она бы папу послала на все четыре стороны и я бы не зависела от него.

— Твой папа умер? — Осекаюсь. — Прости!

— Почти. Ушёл, когда она была беременна младшим братом. У него другая семья, мы не общаемся.

— Давно?

— Шесть лет назад. С тех пор мы полностью на маме. Поэтому я ей помогаю, как могу. Окончу универ и разгружу уже её конкретно. А пока везде стараюсь понемногу участвовать.

— Круто! — говорю я, и это не пустая вежливость. Я действительно поражена. Я восхищаюсь сильными женщинами. — А почему ты тоже в дизайн интерьеров не пошёл?

— Зачем? У неё целое бюро дизайнеров. А вот производством мебели, девелопментом, поставками, брендом одежды и цветочным бизнесом кто-то должен помогать управлять.

В этот момент дверь кофейни открывается, и входит мужчина в модной косухе с ручной росписью. Он оглядывается, замечает наш столик и направляется к нам. Петя встаёт навстречу. Они тихо здороваются, мужчина передаёт ему небольшую чёрную коробку, они о чём-то быстро договариваются. Петя расписывается в накладной, проверяет содержимое коробки, и они прощаются. Деловое, взрослое рукопожатие — и мужчина уходит так же быстро, как и появился.

Петя возвращается, кладёт коробку на стол.

— Всё, работа сделана. Подвезти тебя? Я за городом живу, мне бы вернуться до пробок.

Я киваю, вдруг понимая, как устала от этого безумного дня. Называю адрес. Он не показывает ни малейшего удивления.

— Знаю, где это, — снова говорит без утайки.

— Знаю, что знаешь, — отвечаю я с лёгкой улыбкой. — Декором нашего дома занимается твоя мама?

Он медленно поднимается, нависая надо мной, и кладёт руки на спинку дивана по обе стороны от моей головы.

— Знаешь, что я знаю? — Его голос становится низким, почти шёпотом. И прежде чем я успеваю что-то сообразить, он наклоняется и целует меня.

Не как в лифте. Не захватнически. А медленно, сладко, исследуя. Его губы мягкие, настойчивые и сладкие от мороженого. Он даёт мне время привыкнуть, отозваться. И когда я таю и отвечаю на поцелуй, теряя голову, он отрывается, оставляя меня с перехваченным дыханием и пылающими губами.

— Пойдём, — говорит он просто, помогая мне надеть куртку.

Дорога домой проходит в каком-то эротичном тумане. Он одной рукой рулит, а другая… другая его рука лежит у меня на колене. Не просто лежит. Его большой палец медленно, почти лениво водит по внутренней стороне моего бедра, скользя всё выше и выше по ткани джинсов. Каждое прикосновение — обжигающий электрический разряд. Я сижу, уставившись вперёд, стараясь дышать ровно, но внутри у меня бушует ураган. Он сводит меня с ума, и делает это с такой спокойной уверенностью, будто защитил докторскую по этой дисциплине.

Наконец мы подъезжаем к моему дому. Машина бесшумно останавливается у въезда на территорию.

— Спасибо, что подвёз! — Я с облегчением и сожалением одновременно берусь за ручку двери.

— Кажется, ты что-то забыла проверить, — раздаётся его голос, низкий и намеренно медленный.

Я оборачиваюсь. Он смотрит на меня, и в его глазах горит вызов, смешанный с азартом охотника, который вот-вот получит свой трофей.

Он сокращает между нами дистанцию и целует меня. Теперь быстро, властно, лишая остатков воли. А потом его рука накрывает мою. И направляет её. К его прессу. К поясу. Он уверенно ведёт мою ладонь прямо к своему паху, и мои пальцы, не встречая сопротивления ткани, мгновенно погружаются под пояс его джинсов и трусов...

Я касаюсь кожи. Горячей и гладкой. В моей руке ОН. Целиком. Я обхватываю его член, и чувствую всё: пульсирующую каменную твердость, каждый выпирающий кровеносный сосуд, выпуклую венозную сетку, которая теперь оказывается не фантазией, а ошеломляющей реальностью. Он огромный, тяжёлый и невероятно живой у меня в руке. Я ахаю от неожиданности, от шока, от дикого всплеска похоти, которая сжигает всё внутри. Он весь — сплошная живая, горячая вена.

В моих самых смелых, самых пошлых фантазиях я не могла и представить, что это ощущение в руке будет таким впечатляющим. Таким ошеломляющим! Я читала про «стальной стержень», про «горячую плоть», про «пульсирующую мощь». Но это всё была литература. А это — реальность. Она тяжелее, горячее, твёрже и невероятно приятная на ощупь. Ни в одном романе я не встречала описания этого простого, животного удовольствия — держать в руке доказательство того, что ты сводишь с ума такого парня.

Я замираю, вжавшись в сиденье, не в силах пошевелить пальцами, не в силах оторвать руку. Дышу ртом, слыша только бешеный стук своего сердца и его сдавленное, хриплое дыхание рядом.

Он смотрит на меня, его зрачки расширены, превратив зелёные глаза в чёрные омуты. Он видит моё потрясение, мою растерянность и тот дикий, неподдельный голод, который, наверное, читается у меня на лице.

— Ну что? — хрипло выдыхает он. — Такие же?

Я могу только кивнуть, сглотнув слюну. Мои пальцы судорожно сжимаются вокруг него, и он издаёт тихий стон, от которого у меня сжимается что-то внутри.

Петя наклоняется ко мне снова. Его губы касаются моего уха.

— А мне тоже кое-что надо проверить.

Прежде чем я соображаю, что это значит, его рука стремительно скользит под пояс моих брюк. Шершавые, тёплые пальцы без церемоний нащупывают край моих трусиков и проскальзывают под него. Когда его пальцы, уверенные и властные, находят меня там — мокрую, взбудораженную, готовую, я вскрикиваю от неожиданности, но это совсем не протест. Скорее шок от остроты ощущений.

Он задерживается на секунду, позволяя мне прочувствовать весь стыд и весь восторг этого вторжения. Потом вытаскивает руку. В полумраке салона его средний и указательный пальцы блестят отчётливо, покрытые влажным, липким блеском, заполняя салон моим запахом.

Он подносит их к своему лицу, изучает с видом знатока, а потом смотрит на меня. И на его губах расцветает торжествующая, хищная, безумно сексуальная улыбка.

— Так и думал, — произносит он тихо, и в его голосе звучит удовлетворение и обещание. — До завтра, Мэри!

Я вываливаюсь из машины на подкашивающихся ногах. Дверь закрывается с мягким щелчком, и «Мазерати» стремительно растворяется в ночи. Я влетаю в подъезд, прижимая к груди сумку. В одной руке ещё пылает память о его члене, а между ног пульсирует и ноет от его дерзкого прикосновения.

Я поднимаюсь в лифте к себе, не чувствуя под собой ног. В голове нет мыслей. Есть только осязательные воспоминания: нежнейшая кожа на моей ладони, влажный блеск на его пальцах и его сексапильная улыбка.

Завтра. Он сказал «до завтра», а я уже не знаю, как дождаться.