28. Маша

Ну вот, — говорит Петя, убирая мне мокрые волосы со лба. — Совместили приятное с полезным.

Я смотрю на себя в зеркало, и мне смешно от своего собственного отражения. На меня смотрит не привычная мне я, а какая-то блаженная дурочка с глупой улыбкой. Вроде мой разум ещё способен на критическое мышление, но влюблённое тело с каждой минутой гасит эту способность.

Петя накидывает мне на плечи пушистое банное полотенце и не отказывает себе в удовольствии потрогать меня лишний раз. Я слишком остро реагирую на его прикосновение и думаю, что это может стать проблемой. Как же послезавтра я высижу пять пар? Мне на каждой перемене нужна будет доза Кэйла.

Дождавшись, пока я подсушусь, Петя открывает не ту дверь, через которую мы зашли, а другую, и мы оказываемся в гардеробной.

— Ого, — выдыхаю я, оглядываясь. — Твоя мама гений. Из душа в гардеробную. Имба.

— Ага, удобно, — Петя достаёт из комода носки, трусы, захватывает футболку и выходит в спальню, а я, быстро окинув взглядом его гардеробную, понимаю, что она о нём говорит очень много.

Его вещи аккуратно развешаны по категориям и по цветам. И меня ждёт сюрприз.

Чёрных вещей, в которых он ходит последнее время, ничтожно мало. А от буйства цвета у меня рябит в глазах. Кардиганы и водолазки всех цветов, аналогичная ситуация с толстовками, свитшотами и футболками. Поло вообще чуть ли не всех оттенков. Спортивные вещи тоже цветные. Много белого. Много бежевого и серого. Резкая смена имиджа или он позёр?

Я поворачиваюсь к нему. Он стоит, опёршись о дверной косяк, и ждёт меня.

— Петя, — говорю я, не в силах сдержать улыбку. — Ты что, сменил имидж, чтобы понравиться мне?

— Да. Я даже волосы затонировал или как это называется, — отвечает прямо, не лукавя. Его честность меня обезоруживает и влюбляет ещё больше.

— Если тебе не нравится чёрный цвет, можешь не носить. Ты мне нравишься в любом случае, — улыбаюсь и выхожу из гардеробной.

— Я понял, что мне нравятся эксперименты, — усмехается Петя.

Подхожу к его столу, стеллажам, рассматриваю с интересом каждый предмет и пытаюсь понять, какой он, чем живёт, что любит.

У Пети много Lego, много игрушечных машин и фигурок хоккеистов. Есть книги, в основном нон фикшн. Нет компа, это хорошо, значит, не гамает. Трогаю стену, которая имитирует настоящую скалу, и замечаю стопку дарк-романов. Оборачиваюсь на него и провожу ревизию его «богатства».

— Всё прочёл? — Еле сдерживаю смешок. На самом деле мне кажется, что у парней толерантность к таким смелым книгам куда ниже, и если он осилил целиком хотя бы одну из них, он мой герой.

— В процессе, — загадочно отвечает Петя. — Можно вопрос?

— Да… — готовлюсь, что он спросит что-то о дарке, и запрыгиваю в предвкушении на столешницу. Петя подходит ко мне, и у меня перехватывает дыхание. Неужели мы станем той парочкой, что занимается сексом каждые пять минут? Интересно, а сколько раз в день он может…

— Какой у тебя настоящий цвет волос? — Спрашивает Петя совсем не то, что я ожидала.

— Светло-русый. Как у брата примерно.

— А зачем ты покрасилась?

Мне становится обидно. Ему всё-таки нравятся гламурные блондинки, как его бывшая сгущёнка, и он начнёт мне внушать, что мне нужно смыть мой чёрный. Так абьюзеры и действуют. Постепенно, поэтапно. Всё-таки ред-флаг.

— Нравится, — бурчу под нос и спрыгиваю со стола, направляясь к своим разбросанным шмоткам.

— Тебе идёт чёрный. Но по соскам понятно, что это не твой родной цвет.

— Что? — Оборачиваюсь на него, подбирая свои трусы.

— Да просто стало интересно, когда увидел твои сиськи и всё, — улыбается Петя, тоже одеваясь.

Я сажусь на кровать, натягиваю джинсы, пристально на него смотрю и думаю, что сделала поспешные выводы. Это просто любопытство, а не абьюз. Нельзя в каждом плохое видеть.

— Этот образ — защита, — решаю честно признаться. — А потом он стал частью меня в блоге, отражением моего книжного амплуа, и я полюбила эту эстетику ещё больше. Мне нравится, что я не как все. Нравятся эпоха конца девяностых и начало нулевых. Люблю гранж, панк-рок. Вивьен Вествуд того времени, Маккуина, Марка Джейкобса. Но изначально я покрасилась и облачилась в чёрный, чтобы защититься.

— От кого?

— После восьмого класса я переехала одна в школу в Канаде, и мне там было тяжело. Девочки из привилегированной группы меня не приняли в свою компанию, потому что я не местная. А грантницы всё равно считали меня привилегированной белой девочкой из Европы и тоже игнорили. И я отдалилась, перекрасилась, облачилась в шипы, и мне стало комфортно в моём образе. Я поверила, что это они мне не нужны, а не я им, и смогла эти четыре года просуществовать там.

— Ого. Почему Канада? Тяжело после московской школы было?

— Я никогда не училась в Москве. Я жила с пяти до четырнадцати лет в Лихтенштейне. Потом родители развелись, и папа вернулся в Москву, а нас там оставил с мамой одних. У меня хорошая школа была, друзья, и мы решили с мамой, что я доучусь там. Но папа решил, что если определит меня в пансионат, то маме не то что не надо будет платить алименты, а можно с неё их ещё и содрать. Поэтому меня отправили в Канаду, — слишком много рассказываю Пете и понимаю, что переборщила. Зачем ему мои проблемы? Зачем я в таком свете папу выставляю? Но с другой стороны, он тоже мне рассказал, что его отец их оставил. И вообще я никому никогда это не говорила, кроме психолога и близких родственников, а потребность у меня явно была, потому что сейчас чувствую себя легче.

— Охренеть! — Петя садится рядом со мной и берёт меня за руку. — Лихтенштейн. Ты точно ни на кого не похожа! А в ресторане не твоя мама была?

— Нет, Лиза — моя мачеха.

— А, понятно. А то я удивился, что ты меня маме не представила.

— Правда? Прости, я так растерялась, даже не подумала.

— Да ничего. А почему ты в итоге в Москву вернулась?

— Я попала в реанимацию в США и поняла, что больше не могу так далеко от родных жить. Я бы сошла с ума. Я хотела поступить в Сорбонну или Королевский колледж Лондона, но мой дядя попал в санкционные списки, и почему-то решили, что я его дочь, а не племянница, и отказали мне. Так что быть ближе к маме не было варианта. Решила попробовать в Москве. Тут вся моя семья в конце концов. Дяди, тети, бабушки. Но всё равно я еще не привыкла до конца.

— А почему в реанимацию попала?

— Я принимала препарат для похудения и передознулась.

— Зачем? Ты же худая.

— Я за год похудела на двадцать пять килограмм. Я весила почти восемьдесят.

— Шутишь?

— Нет. Правда. Ты бы к такому бомбовозу и не подошёл, — осознаю грустную правду.

— Покажи фотки, я не верю, — смеётся Петя.

Размышляю, показать ли, и решаю всё-таки быть честной до конца. В конце концов, я заслуживаю уважения, что смогла в итоге похудеть. Это, наверное, единственное, за что благодарна папе.

— Вот, — протягиваю Пете телефон с фотографиями двухгодичной давности. — Это максимальный вес. А это уже семьдесят. Я жутко гордилась собой и очень хотела увидеть заветную цифру шесть на весах.

— Ты всё равно красивая, — пожимает Петя плечами и быстро листает фотографии. — У тебя такая фигура, что тебя это вообще не портит.

— Правда? — Пытаюсь узреть в его словах издёвку, но её нет.

— Ну да. Живота нет, грудь вообще огонь. Сочная такая. Парням такие девушки на самом деле очень нравятся. Ты на стрессе после переезда поправилась?

— Нет. Ещё в детстве. У меня мама очень худая, и у нас в доме ничего никогда сладенького не было, а когда я начала ходить одна в школу, я постоянно заходила в булочную. А на обратном пути в кондитерскую. В Лихтенштейне очень вкусные конфеты, а мне тогда давали много на карманные расходы.

— Ты уже тогда поняла эту жизнь, — смеётся Петя и опрокидывает меня на кровать, — и не отказывала себе в удовольствиях.

Он меня целует, а мне кажется, что я проваливаюсь сквозь матрас и лечу, настолько я счастлива от его реакции.

— Я сейчас очень рада, что вернулась в Москву, — отстраняюсь от него и заглядываю в его глаза. — Мне хорошо с тобой. Очень.

— Ну, это взаимно, Мэри! Я о том же думал, когда кончал.

— В какой именно раз? — Спрашиваю с таким кайфом, что даже не верю себе.

— Во все, — Петя трепетно и почти невинно чмокает меня в щёку и встаёт с кровати, — уже одиннадцатый час. Снег пошёл, мы можем опоздать, если не выедем в скором времени.

Точно. Мне же дома надо быть до двенадцати. Рядом с ним я забыла обо всём. Кажется, я сегодня поставила рекорд по наименьшему экранному времени.

— Я могу вызвать такси.

— Неа. Во-первых, я обещал твоему папе вернуть тебя в целости и сохранности. Тут есть нюанс, — улыбается Петя, — во-вторых, я умру от тоски, если расстанусь с тобой сейчас, Мэри.

Мне и приятно и страшно. Он серьёзно сейчас или шутит?

— Хорошо, — киваю и подхожу к зеркалу. Собираю ещё влажные волосы в хвост и готовлюсь к выходу.

Мы выскальзываем из Петиной комнаты. В коридоре тишина, а дом погружен в интимный полумрак. Какая-то тут слишком эротичная атмосфера. Зависаю на огромном ветровом окне, за которым кружатся снежинки и у которого предусмотрительно стоит огромный мягкий пуф, и представляю, как бы было здорово заняться на нём сейчас любовью.

От этих мыслей пульс подскакивает, и биение моего сердца прекрасно слышно в этой звенящей тишине. Мы спускаемся по лестнице, и я замечаю в гостиной Петину маму.

Она лежит на белом диване у камина с планшетом и бокалом вина. Ещё одна соблазнительная локация, жаль сейчас занята.

— Хочешь познакомиться или беспалевно улизнём? — Шепчет мне Петя на ухо.