39. Маша

Петя вскакивает с дивана, как будто его ударили током. Я вижу, как он выбивает из рук Гели телефон и кричит на нее, его лицо искажено яростью, но я ничего не слышу. В ушах нарастающий, оглушительный гул, будто я лечу в самолёте, идущем на посадку. Он бросается ко мне, продираясь через застывших гостей, и его глаза полны такого отчаяния, что мне хочется вжать голову в плечи и исчезнуть.

Я не готова. Не при всех. Не сейчас. И видеть его… видеть его не могу. Странное чувство отстранённости накрывает меня с головой. Я деперсонализирована. Внутри – та Маша, у которой в груди кто-то колотит стекло, раня острыми осколками. Больно до тошноты, до почернения в глазах. А снаружи – Маша-читатель. Которая смотрит на эту сцену и думает: «Вау, как он двигается. Какая мощная, стремительная реакция. Как он сейчас на неё надвигается, словно настоящий герой в ярости. Интересно, каков его следующий шаг?».

Словно в игре «Клуб романтики» в моей голове встаёт выбор: отреагировать, как терпила, и заплакать или потратить гемы на шоу. Рядом со мной, на барной стойке, стоит миска с поплывшим гуакамоле, в котором размокшие начос напоминают утонувшие в болоте коряги.

И когда Петя уже почти настигает меня, я действую. Беру миску и чётким, выверенным движением выливаю всё это зелёно-коричневое месиво ему на голову, на лицо, на белую футболку.

— Кейл и авокадо прекрасно сочетаются, — слышу я свой собственный ядовитый голос. — Мой любимый салатик.

Он замирает. По его мокрым от гуакамоле волосам, по щеке, по шее стекает блевотного оттенка жижа. На его футболке растекается огромное зелёное пятно. В комнате воцаряется мёртвая тишина, нарушаемая только бульканьем соуса, падающего с его подбородка на пол.

Я бросаю пустую миску на пол – она со звонким стуком отскакивает, а я разворачиваюсь, чтобы бежать.

— Маш, подожди, — чувствую, как рядом возникает Соня и пытается меня остановить.

— Иди к чёрту! — отталкиваю её с такой силой, что она отлетает к стене. — Я видела, кто админ чата.

Отшатываюсь от неё и показываю фак. Это катарсис. Грязный, детский, но катарсис. Мне становится легче.

Хватаю своё пальто, впрыгиваю в казаки и, не застёгиваясь, вылетаю из дома.

Холодный воздух обжигает лёгкие. Я почти бегу по тёмной улице, минуя калитку. И вдруг слышу позади Петин голос, полный паники.

— Мэри! Маш!

Я молниеносно соображаю и юркаю в узкую щель между высокими туями и забором. Колючие ветки царапают лицо, но я терплю и замираю, прижавшись к забору.

— Мэри! — проносится мимо меня голос, и я слышу его шаги по брусчатке. — Маш! Машенька! Где ты? Я тебя видел! Пожалуйста, выслушай меня! Мааааш! Ты не так всё поняла! Мэри! Прошу тебя!

Голос отдаляется. Слышу, что Петя бежит дальше, мечется у участка. Его крики то отдаляются, то снова приближаются. Он меня ищет и зовёт. По-настоящему ищет, будто потерял что-то самое ценное.

И тут меня прорывает. Внутренний барьер, что держал «читателя» снаружи, рушится. Я, не обращая внимания на колючие ветки, медленно сползаю по забору на корточки, упираясь лбом в колени. И начинаю плакать. С надрывом, с хрипом, с такими судорожными всхлипами, что кажется, меня вот-вот вывернет наизнанку. Это плачет Машенька. Та самая, которую он звал с такой болью в голосе. Та, которая поверила, что нашла своего человека. Именно в этот момент, как по закону подлости, её обломали и дали прочувствовать всю глубину предательства.

Чёрт! Я каждой клеткой его чувствую.

Я плачу, пока не начинаю задыхаться. Пока не понимаю, что Петин голос стал далёким, почти неразличимым. Он ушёл дальше, думая, что я убежала.

Я встаю с трудом, вся дрожа, ноги меня еле держат. Вытираю лицо рукавом пальто и вызываю себе такси. Пробираюсь сквозь туи, как драная, испуганная кошка. Крадусь между чужих заборов, пролезаю через разрывы в живых изгородях и снова скрываюсь за туями. Запинаюсь, падаю и снова встаю.

Смотрю по карте, где нахожусь, прислушиваюсь и аккуратно выглядываю из укрытия. Пети не видно, и я быстро выбегаю из посёлка.

В такси молчу всю дорогу. Водитель бросает на меня странные взгляды. Неудивительно, я зарёванная, растрёпанная, в грязном пальто и с ветками в волосах.

Мне плевать, я пытаюсь избавиться от картинок в голове. От его самодовольной улыбки и длинных пальцев, цинично демонстрирующих, как мне казалось, нашу страсть и зарождающиеся чувства. Блядь! Я поверила ему!

Меня тошнит. Буквально. Прошу таксиста остановиться и дать мне отдышаться и немного прийти в себя.

Дома, к счастью, никого, и я иду прямиком в душ. Включаю воду погорячее и стою под ней, пока кожа не краснеет. Мне кажется, что вода должна смыть не только грязь и следы слёз, но и это омерзительное чувство, будто мне сломали все кости изнутри и выжгли органы. Пустота и боль попеременно захлёстывают меня.

Выхожу из душа, обернувшись в полотенце. Смотрю на своё жалкое отражение в зеркале – бледное, с красными глазами. И тут во мне что-то щёлкает. Боль не уходит. Нет. Но она кристаллизуется во что-то острое, холодное и очень злое. Мне надо нанести ответный удар. Позорный для него.

Я накладываю свой фирменный макияж с маниакальной тщательностью. Чёрная подводка, как доспехи. Кроваво-красная помада, как оружие. Беру штатив, настраиваю свет и захожу в тикток. Прикрепляю микрофон к отвёртке, чтобы послать Пете пасхалку, выбираю фильтр, чтобы окончательно скрыть свою боль, и нажимаю запись.

Моё лицо в камере не плачущее, не страдающее. Оно спокойное. Игривое. Да, с тенью трагедии в глазах, но с кривой улыбкой на губах.

— На меня поспорил мой парень, — начинаю я с хука, чтобы заинтересовать зрителей, и мне нравится, как звучит мой голос. Хрипло и уверенно. Я делаю паузу, смотрю в камеру, позволяя этим словам повиснуть в воздухе. А потом моё лицо меняется. Тень боли сменяется едкой, безумной усмешкой. — Только этот дурачок не знал, что когда споришь на Blood Mary, рискуешь сам оказаться объектом. Один один, салатик!

Я ставлю на паузу и начинаю монтировать видео, добавляя скриншоты из своего телеграм-канала. Прикрепляю его самые откровенные фотографии и видео, пошлые сообщения и самые смешные комментарии моих подписчиц. Я всё сливаю.

— Вот он, ваш выигрыш, мальчики, — говорю я, и мой смех теперь звучит звонко, почти истерично, но я не останавливаюсь. — Пока ты развлекался со своими друзьями, я делала контент, поднимала охваты и заработала больше миллиона.

И выкладываю видео и откидываю телефон. Падаю на кровать, и на меня накатывает новая волна нервной дрожи.

Но в этой дрожи есть доля безумного, извращённого удовлетворения. Он хотел игру? Он её получил. Только по моим правилам.