41. Петя

Врываюсь домой, в глазах вертолёты, и как назло у меня всё падает. Скидываю куртку, кеды, кейс с наушниками вываливается из кармана с грохотом, будто я вазу разбил. Блядь. Замираю, вслушиваюсь, что вроде всё тихо, и сдираю с себя мокрую футболку. Все внутренности ноют — и от драки, и от чего-то другого, похуже.

Иду в прачечную. Ищу урну, подключённую к бельепроводу. Нахожу — пластиковый люк в стене. Скидываю туда мокрую футболку, Маюми будет довольна.

Пробираюсь на кухню и пью воду прямо из кувшина, долго, жадно. Открываю холодильник, жмурюсь от ослепительного света и ищу, что можно пожрать. Нахожу пастрами и, не закрывая холодильник, закидываю в себя.

— Пончик, ты проголодался? — Вздрагиваю от маминого голоса.

— Да, — хриплю я, поглощая резиновое мясо. Вкуса вообще не чувствую.

— Ты очень пьян, — констатирует она, подходя. Не спрашивает. Знает. — С чего это? Ты же у меня никогда не злоупотреблял.

Молчу. Жую. Она вздыхает, отодвигает меня от холодильника и достаёт контейнер. Отбирает у меня пастрами, убирает обратно в бумагу и зорко смотрит.

— Где Маша? Она же должна у нас ночевать.

— Маши нет, — сажусь за остров.

— Что, и с Машей расстался? — спрашивает она тихо и ставит чайник.

— Надеюсь, что просто поссорился, — Вздыхаю, упираюсь локтями в столешницу, закрываю лицо руками.

Слышу её шаги. Мама подходит сзади, обнимает за плечи, кладёт подбородок на макушку. Её запах — единственное, что не вызывает тошноты сегодня.

— Влюбился? — шепчет она мне прямо в волосы.

— Ага, — Выдыхаю горький смешок. — И налажал. Жёстко.

В этот раз она не говорит «я же предупреждала». Просто гладит меня по голове, как в детстве после неудачных матчей.

— Поешь, — говорит мама и перекладывает мне из контейнера батат фри со стейком. — И спать. Утро вечера мудренее.

Она садится напротив с чашкой мятного чая и улыбается. Я ем батат, не разбирая вкуса, а она сидит напротив и молча пьёт свой чай. Просто присутствует, и мне становится ещё тоскливее.

Поднимаюсь к себе. На кровати лежит Машина сумка. Не откидываю её, просто смотрю на неё, пока глаза не начинают слипаться. Кое-как стягиваю джинсы, забираюсь под одеяло и проваливаюсь в чёрную пустоту.

Просыпаюсь от щекотки и нехватки дыхания. Открываю глаза и вижу Леру, пихающую мне пальчики в нос.

— Петенька, завтрак! — шепчет она торжественно.

На подносе у неё — бабушкины блины, аккуратно свёрнутые в трубочки, с красной рыбой и ложкой сметаны. Пахнет ванилью и укропом.

— Спасибо, систер, — сажусь, принимаю поднос. Первая мысль: Слава богу, сегодня без авокадо.

Лера улыбается, довольная выполненной миссией, и её озорной взгляд падает на Машину сумку. С неподдельным детским любопытством она тянется к ней, расстёгивает молнию и запускает руку внутрь.

— Ой! — она вытаскивает чулки с кружевом и поясом. Держит их перед собой, изучая. — Петенька, а это что?

У меня перехватывает дыхание. Не от смущения. От острого, физического удара ностальгии. Я представляю Мэри в них на моей кровати и понимаю, что уже пиздец как скучаю. Не по телу. По её взгляду, по её смеху, по пошлым шуткам, которые жёстко заходили.

— Лер, это Машино. Не трогай! — Отбираю у неё чулки и сжимаю в руках. — Это просто одежда. Тебе такое не надо.

Спускаюсь на кухню и понимаю, что к нам бабушка с дедушкой приехали. Маюми не видно, сегодня здесь хозяйничает бабушка, что-то печёт, пахнет корицей. Вкус наших с Машей поцелуев. Достаю телефон, проверяю, прочла ли она сообщения. Обнаруживаю только, что я в блоке, а чат удалён. Сука! Даже не перечитать…

— Всем привет! — Целую бабушку и жму руку деду.

На кухню врывается мама, уже одетая, с кучей папок в руках.

— Привет, пончик! Как ты?

— Нормально. А ты куда? — спрашиваю, наливая себе кофе. По воскресеньям мама старается не работать.

— Белашев сегодня готов внести задаток за дом на Рублёвке, — бросает она, не останавливаясь. — Но я уже не рада. Весь мозг мне вынес. Я уже готова ему сотню сбросить, лишь бы отстал. Всю мою мебель попросил заменить на минотти. В саду куча правок. Такой доёбистый, просто жесть.

— Мама! — Кричит ей строго Егор.

— Ой-ой-ой! — Мама ловит себя на слове, хлопает ладонью по губам, достаёт из сумки кошелёк и вручает Егору пять тысяч. — Кинь в копилку речевого этикета. И забудь это слово!

— Мелкий, у мамы ещё много в запасе подобного, — не могу не усмехнуться.

— Молчи, пончик, — огрызается она, но в глазах смех. — Это третья пятёрка за утро. А всё этот Белашев. Достал… Так всё, я помчалась!

Я резко подрываюсь, следую за ней в гараж.

— Мам. Наши договорённости в силе? — спрашиваю, блокируя ей дверь машины.

— В силе. Полпроцента от суммы сделки — твои. Это... где-то двадцать три миллиона. Но, Петь, — мамин голос становится строгим, — я категорично настаиваю: ты кладёшь их на депозит. Копим тебе на квартиру. И обязательно сбросишься на общий отдых летом. Тем более, наверное, Машу с собой возьмёшь. Я пятого ребёнка не потяну. Никаких RS5 или что ты там себе хотел.

— Нет, мам. Я не смогу их на депозит положить, — перебиваю я тихо, но так, чтобы каждое слово прозвучало чётко. — Я отдам их Маше. Двадцать миллионов.

— Зачем? — Мама застывает. — Я им и так уступила прилично.

И тут я понимаю, что не могу в себе держать и всё на неё вываливаю. Про Машин кредит. Про штрафы Белашева. Про то, как он держит её в финансовом рабстве. Про свои часы и про пари с Максом, Стасом и Соней. Даже про свой долбаный кружок. Про её глаза, когда она его услышала. И про её видео со слитыми переписками и фотками.

Мама слушает, не перебивая. Её лицо постепенно меняется: от недоумения к шоку, от шока к боли, от боли к злости.

— Ты что, с ума сошёл?! — вырывается у неё, когда я заканчиваю. — Петя! Это же пиздец! Чудовищно просто! Я кого воспитала вообще? Совсем заняться нечем? В армию хочешь?

— Мам… Я не знаю, как так получилось, — виновато опускаю взгляд.

— Я бы на её месте не то что фотографии вывалила, а одно место тебе оторвала нахрен! — Шипит мама и прежде чем я успеваю среагировать, отвешивает мне подзатыльник, от которого голова сотрясается, а в ушах звенит.

Стою, опустив голову. Не от боли. От стыда, который наконец обрёл законную, материнскую санкцию. Заслужил. Ноль претензий.

Отхожу от маминой двери и впускаю её в машину.

— Петь, — открывает мама окно, — Ты сейчас имеешь дело с её броней. Пробить её можно не извинениями, а поступками, которые она не сможет проигнорировать. Так что всё правильно ты решил. И вообще, что плохого в этом чате? Нужно было спросить тебя, но не тебе её за это судить. И да, я родила образцово-показательного мальчика, такого не стыдно обсудить и полюбоваться. Все, кто будут тебя за это троллить, просто завидуют. Машу понять можно. Всё, я поехала. Боже, дай мне сил с её папашей!