43. Маша

Самолёт идёт на снижение, а у меня такое чувство, будто вместе с ним и я лечу куда-то вниз. В пропасть.

Голова гудит. Не от перепада давления, а от слёз. Я проревела весь полёт, смотря дурацкий фильм. Какую-то тупую мелодраму, где пара встречается, расходится, а потом он и вовсе умирает, а она стоит на мосту и смотрит на закат. Я даже название не запомнила. Просто включила первое попавшееся, чтобы мысли в голове заглушить.

Не помогло.

Я думала весь полёт.

О нём. О том видео. О том, как он дрался. О том, как я выкладывала его фотки. О том, что теперь между нами выжженное поле, на котором ничего не вырастет.

Самолёт касается полосы. Толчок. Уши закладывает.

— Белград, местное время 15:20, температура за бортом четырнадцать градусов, — сообщает капитан.

Четырнадцать градусов. Теплее, чем в Москве. Теплее, чем у меня внутри.

Прохожу таможню на автомате. Паспорт, штамп, улыбка пограничнику, которую я даже не контролирую. Выхожу в зал прилёта, везу за собой чемодан, и он громыхает по плитке, совсем как мои мысли. Хаотично, громко, без остановки.

И тут я вижу маму.

Маленькая, в своём любимом бежевом тренче, с взлохмаченными светлыми волосами. Совсем такими, как у меня были в детстве, пока я не начала краситься в чёрный. Она стоит у ограждения и держит в руках шарик.

Серебристый. В форме звёздочки с надписью “Welcome!”.

Мама улыбается так, что весь этот холодный, невзрачный аэропорт становится светлым и тёплым.

Я подхватываю чемодан и бегу.

Подбегаю, врезаюсь в неё, обнимаю так, что она охает. Она маленькая, её светлая макушка едва достаёт мне до подбородка. Я сгибаюсь, зарываюсь лицом в её волосы, в её запах: мамы и её любимых духов, которые всегда стоят у папы в санузле. Где бы он ни был. Она меня обнимает в ответ, и я начинаю рыдать.

Я не осознаю, как скучаю, пока не прилетаю к ней. Всегда стараюсь абстрагироваться от этих мыслей.

— Мамочка, — выдыхаю я куда-то ей в шею, и голос трещит, как лёд весной. — Мамочка…

— Тише, тише, моя хорошая, — она гладит меня по спине, по голове, как в детстве, когда я падала, и разговаривает своим неповторимым милым голосом. Я уже выросла, а она меня сюсюкает, как и в детстве. — Я здесь. Я рядом. Всё хорошо.

— Ничего не хорошо, — всхлипываю я. — Всё... Всё плохо.

— Масенька, — шепчет она. — Моя девочка.

Я отстраняюсь, смотрю на неё. Она тоже плачет. Глаза блестят, но улыбка не исчезает. Такая тёплая, такая мамина.

— Пойдём, — говорит она, берёт меня за руку и ведёт к выходу.

В такси мама не отпускает мою руку. Сидим в обнимку на заднем сиденье, я кладу голову ей на плечо, а она то и дело целует меня в макушку. Раз, другой, третий. Без перерыва. Как будто боится, что я исчезну.

— Я так скучала, — шепчу я.

— Я тоже, доча. Я тоже.

Водитель везёт нас через Белград, повсюду обшарпанные фасады, трамваи, вывески на кириллице. Похоже на неухоженную Россию, но не Россия. Тут иначе. И мне сейчас подходит этот город. Он когда-то также, как и я, был сломлен и разрушен.

— Нам нужно за Жаном в школу, — говорит мама. — Он не знает, что ты прилетела. Будет сюрприз.

Грустно улыбаюсь. Я очень скучаю по Ване. Мы виделись в последний раз полгода назад, когда папа разрешил мне навестить их перед возвращением в Москву.

— Хорошо, — киваю и никак не могу отпустить мамину руку. Держусь за неё, как утопающая за соломинку.

Таксист включил местное радио. Какая-то балканская попса, бодрая и назойливая, немного заглушает мою грусть.

— Маш, — мама поворачивается ко мне, заглядывает в глаза. — Рассказывай.

Я отворачиваюсь к окну.

— Нечего рассказывать.

— Мась. Ну ты же не просто так прилетела посреди семестра. Папа?

— Нет. Я влюбилась, — выдыхаю я. И от этих слов становится больно. Физически. В груди. — По-настоящему. Впервые в жизни.

— Это же хорошо, — мама гладит меня по руке.

— Было бы хорошо. Если бы он не оказался мудаком, — мама молчит. Ждёт продолжения. — Его Петя зовут. Он... красивый. Очень. Как герой из любовных романов.

— Та-а-ак, — нежно произносит мама.

— Вот, — я краснею, потому что вспоминаю наши сообщения. Идиотские, влюблённые, с кучей смайликов. — Всё было так... волшебно, стремительно. Я очень увлеклась.

— И что он сделал?

— Он поспорил на меня, — голос ломается.

— В каком смысле поспорил? — Мама хмурится.

— В прямом, — я сжимаю её пальцы. — Он с друзьями поспорил на ролексы, что за неделю меня соблазнит… И они там в чате сидели, обсуждали, как у него продвигается процесс, он отчитывался. А я... Я думала, что это любовь. А это была игра.

— Ох, Мась, — мама вздыхает тяжело. — Такое что, бывает?

— Бывает, мам. Оказывается, бывает. Не только в подростковых книжках и фильмах.

Мама молча смотрит в окно, думает о чём-то.

— Помнишь Аню Агешину и Римму Журавлёву? — Вдруг поворачивается ко мне мама.

— Да. — Я хлопаю глазами. При чём тут её школьные подруги. — И что?

— Ну, — мама улыбается. Неожиданно, как-то по-девчачьи, почти озорно. — Мы с ними в старших классах постоянно спорили на мальчиков.

— Чего?!

— Ну да. Сидели на перемене, выбирали объект и спорили, кто первый его поцелует, кого первую на свидание пригласят. Тоже ставки делали. На жвачки, на диски, на журналы модные. Один раз Римма проспорила мне свой плеер, потому что один парень пригласил меня на свидание через пять минут. А она его месяц добивалась.

— Мам, ты серьёзно?

— Абсолютно, — она смеётся. И её лёгкий звонкий смех будто гасит во мне печаль. — Глупые были, конечно. Дурочки малолетние. Нам и в голову не приходило, что это может кого-то ранить. Мы же не со зла, мы просто играли. А мальчики... ну, они, наверное, тоже играли. Не знаю, что у них там в головах было.

Я молчу. Перевариваю.

— Ты к чему это, мам?

— К тому, Мась, — мама становится серьёзной. Поворачивается ко мне, берёт моё лицо в ладони, как умеет только она. — Что в молодом возрасте мы часто ведём себя, как идиоты. Не думаем совсем. Особенно когда вокруг друзья, которые распаляют. Это не оправдание, нет. Но этот спор совсем не значит, что ты ему не нравилась. И что он не был с тобой искренним.

— Но он поспорил на меня! На ролексы! Мама! Лишил меня девственности на спор, — со стыдом признаюсь.

— А ты разве никогда не делала глупостей, о которых потом жалела?

— Я сделала, — шепчу я и снова начинаю плакать. — Я тоже сделала глупость. Такую, что он теперь меня ненавидит.

— Расскажешь?

— Не могу, — мотаю головой. Стыдно. — Потом. Может быть.

— Хорошо. — Мама кивает. Не давит. Только гладит меня по щеке.

— Когда сможешь. Но знаешь что, Маш?

— Что?

— Если он действительно тебя любит, он поймёт и простит. Я это точно знаю, — а я знаю, что она сейчас говорит о папе. Ведь он ей и измену простил. — А если нет, значит, не любит. И тогда оно тебе надо?

Я смотрю на неё. Такую маленькую, такую мудрую. И думаю: как же я по ней скучала. Как же мне её не хватало все эти годы. Как многого меня папа лишил, разлучив с мамой.

— Я по тебе скучала, — говорю вместо всего остального.

— Я знаю, Мась. Я тоже. — Мама целует меня в лоб.

Такси тормозит у Ваниной школы. Мама выходит из такси и просит меня подождать. Брат выбегает, увидев маму, смотрит на машину и замирает, заметив меня в окне. Лицо вытягивается, потом расплывается в улыбке до ушей.

— МАША!

Он запрыгивает в машину, бросает рюкзак, вцепляется в меня, как обезьянка.

— Ты приехала! Ты приехала! А почему не сказала? А надолго?

— Не знаю, — прижимаю его к себе и целую, смеюсь сквозь слёзы. — Только я тебе ничего не привезла. Не успела купить.

— Себя привезла, — бурчит он с акцентом, зарываясь носом мне в куртку, и я понимаю, что сделала самое правильное в этой ситуации.

Мы приезжаем к маме. Я в этой квартире не была, она маленькая, светлая, с балконом, выходящим во двор. Всё такое непривычное. Я маму ассоциирую совсем с другой атмосферой. Здесь не как в Лихтенштейне. Не так, как в папиной квартире в Москве. Тут бедненько… Пока он покупает дом на Рублёвке, она довольствуется салфеточками, фикусом на подоконнике и фотографиями на стенах. Воспоминания о прежних временах. Других временах.

— Располагайся, — мама ставит мой чемодан в гостиной на пол у дивана. — Я постелю тебе здесь. Или хочешь с Ваней?

— Нет, здесь хорошо, — я оглядываю комнату. Диван, кресло, телевизор. Уютно, хоть и очень просто.

Я сажусь на диван и мнусь, не зная, как спросить. Но надо.

— Мам... — начинаю осторожно. — А Томас? Он не будет против, что я в гостиной? Может, мне лучше отель снять?

— Папы нет, — докладывает Ваня. — Он ушёл.

— Мам? — Пристально смотрю на неё.

Она оборачивается. И я вижу, что-то не так. Глаза сухие, но в них... усталость. Глубокая, застоявшаяся усталость.

— Мы с Томасом поругались, — говорит она тихо.

— Что? Из-за чего? Поругались или разводитесь?

Она молчит. Смотрит в окно. Потом переводит взгляд на меня, и я вижу, что она боится мне сказать.

— На прошлой неделе ко мне прилетал твой отец.

У меня холодеет внутри.

— Что?

— Прилетал, — мама садится в кресло, комкает в руках свой кардиган. — Сказал, что покупает дом на Рублёвке. Большой. Сказал, что там даже будет комната для Вани.

Я не дышу. Что он, блядь, творит? Ебанутый! Он же меня доводил, требовал от мамы денег, чтобы скинуться на мою комнату. А сам что?!

— И... — голос пропадает, приходится прокашливаться. — И что?

— И предложил мне попробовать снова. Говорит, что с Лизой жить не хочет.

— Мам, ты же не... Ты же не согласилась? Мама!

— Я не знаю, Маша, — шепчет она. И в этом шёпоте вся она. Растерянная, непостоянная, запутавшаяся. — Я не знаю.

Я смотрю на неё и чувствую, как земля уходит из-под ног.

Опять.

Всё опять.