51. Маша

Мы лежим мокрые и голые на огромной кровати, и я даже не помню, как мы сюда добрались из душа. Кажется, он нёс меня на руках. Кажется, я смеялась. Кажется, мы чуть не упали.

Сейчас я просто лежу, прижавшись к нему спиной, и чувствую, как его пальцы кружат по моим соскам. Медленно, лениво, будто он управляет джойстиком, а не ласкает меня. Не в Mortal Kombat рубится, а проходит увлекательную аркаду, судя по тому, как сосредоточенно он водит пальцами.

— Ты чего там делаешь? В плейстейшен играешь? — Шепчу я, прикрыв глаза.

— Да, — отвечает он серьёзно. — Прохожу уровень.

— Сложный?

— Очень. Не отвлекай!

Я усмехаюсь.

Мне хорошо.

Мне чертовски хорошо.

Я счастлива.

Это такое странное чувство, после всего дерьма, которое на нас вывалилось, просто лежать и быть счастливой. Счастье разливается по телу теплом, смешивается с усталостью, с нежностью и заново зарождающимся желанием.

Я ему верю.

Верю, что спор был ошибкой. Верю, что всё у нас искренне. Верю, что больше не предаст.

Рядом с ним даже как-то легче выносить весь этот пиздец вокруг. Папа, мама, Лиза, развод, долг, заблокированный аккаунт, травля в универе. Да, всё это никуда не делось. Оно ждёт меня за дверями этой комнаты, за окнами этого огромного дома, в телефоне, который всё чаще находится в авиа-режиме.

Но сейчас, здесь, с ним, я не чувствую себя одинокой.

С ним легче. С ним веселее. Даже когда он просто играет в мои соски, словно это джойстик.

— Маш, — вдруг говорит Петя. Голос серьёзный, без прежней игривости. — Помнишь, я тебе говорил у кострища, что у меня есть идея?

— Помню, — замерев, отвечаю я.

— Она у меня удалась. — Он целует меня в скулу. — Я смог её воплотить.

Я переворачиваюсь. Смотрю в его зелёные глаза. Улавливаю его волнение.

— А что за идея? — спрашиваю тихо.

Он обвивает меня ногами, притягивает плотнее к себе. Я чувствую, как часто бьётся его сердце. Он волнуется.

— Моя мама дала мне процент от продажи этого дома, — говорит он. — За то, что я помог ей продать его твоему отцу. Я получил двадцать семь миллионов рублей.

У меня непроизвольно открывается рот.

— Петя... — выдыхаю я. — Это охренеть как много! Круто! Я горжусь тобой!

— Маш, — он смотрит мне прямо в глаза. — Эти деньги для тебя.

Я замираю. Не понимаю.

— В смысле?

— В прямом. — Он гладит меня по щеке. — Отдай папе долг. И там ещё останется на раскрутку нового аккаунта.

Я смотрю на него и не верю. Не могу поверить.

— Ты сейчас шутишь? — шепчу я. — Это шутка такая?

— Нет, конечно. — Он улыбается, но в глазах серьёзность. — Я серьёзно, Маш. Когда я рассказал маме, что у меня есть потенциальный покупатель для её дома и как я твоего папу заинтересовал, она сказала, что я молодец. Сказала: «Дерзай! Продашь, дам полпроцента от стоимости».

Он замолкает на секунду, собирается с мыслями.

— Конечно, меня это замотивировало. Я хотел почувствовать свои первые заработанные бабки, понимаешь? Чтобы не просто «мама дала», а сам. Но когда ты мне через пару дней рассказала про свой кредит, — он качает головой. — Я сразу понял, что должен отдать их тебе.

У меня внутри всё переворачивается.

Я всегда тайно завидовала героиням любовных романов. Тем, у которых появлялся герой и чудом решал любые проблемы. Да, в книжках все хотят страсти, любви, красивых сцен. Но вот это «спасение» — это же ключевой триггер. То, ради чего мы вообще читаем эти истории. То, что заставляет сердце биться чаще и верить в чудо.

Я думала, в жизни так не бывает.

Думала, что «спасать» могут только в романах, а в реальности ты сама должна тащить себя за волосы со дна.

А сейчас лежу, смотрю в его зелёные глаза и понимаю, в чём истинная крутость его и этих героев.

Вот он. Мой зелёноглазый брюнет. Который только что решил проблему, которая не давала мне дышать спокойно. Которая душила меня каждую ночь, каждый раз, когда я видела папу, открывала Тик Ток, статистику, что-то себе покупала. Каждый грёбаный раз я чувствовала тяжесть огромного долга.

Он всё решил. За меня. Даже за мою маму. Вообще всё!

— Петя... — мой голос охрип от волнения. — Ты уверен?

— На сто процентов. — Он осторожно целует меня в губы. — И ты не подумай, что я так прощения выпрашиваю или покупаю его. Я же тебе про идею сказал до всего этого. Помнишь?

— Помню, — выдыхаю я. — Это меня и поражает. Я просто... я в шоке, Петь. Я ничего сказать не могу. Я в шоке. Полнейшем!

Он усмехается. Гладит меня по волосам.

— Я долго думал, когда именно это сказать, — признаётся он. — Боялся, что ты воспримешь это за манипуляцию. Что не сможешь простить и принять. А потом боялся, что простишь и примешь, но не захочешь со мной заниматься сексом, потому что будешь чувствовать себя обязанной.

— Да нет… Я…

— В общем, решил тебя посталкерить. — Перебивает меня. — Подложить конфеты, расставить книги, оставить свои инструменты и залезть в твой душ... и так выпросить прощения.

Я смотрю на него и начинаю смеяться.

— Ты реально думал, что я прощу тебя из-за этого спектакля? Я же не поэтому простила!

— Да, — кивает он серьёзно. — Ты же извращенка.

— Дурак! — я толкаю его в грудь и залезаю на него.

Он чмокает меня в губы. Легко, быстро, любя и смотрит с обожанием.

— А где ты конфеты взял? — кажется, меня это интересует больше всего. Я не ела их много лет.

— У маминого байера. Попросил привезти из Европы.

— Я в шоке, — качаю головой. — Это очень трогательно, Петь. Правда! Давай обожрёмся ими? Прямо сейчас.

— Ешь, — шепчет он, притягивая меня ближе. — Моё сладкое — ты.

Я даю поцеловать себя и выскакиваю из кровати, даже не думая о том, что голая. Бросаюсь к столику, хватаю коробку, закидываю конфету в рот.

Шоколад тает на языке. Сладко. До одури.

Возвращаюсь в кровать, падаю на спину, жую, прикрыв глаза от удовольствия. И вдруг чувствую его губы на своих бедрах.

Он устроился между моих ног, раздвигает их коленом шире, устраивается поудобнее и смотрит снизу вверх. Зелёные глаза блестят в полумраке.

— Наслаждайся, — шепчет он. — А я буду тобой.

Я даже ответить не успеваю, как он наклоняется и целует мне лобок. Медленно. С наслаждением. Будто я сама та самая конфета, которую ему не терпится съесть.

Я замираю с конфетой за щекой. Закрываю глаза.

Его язык касается клитора. Медленно. Мучительно. Божественно. Он обводит его по кругу, дразнит, играет, будто у него впереди вечность и он не хочет торопиться. Будто я десерт, который можно смаковать до утра.

— Петь... — выдыхаю я, и конфета едва не падает изо рта.

— М? — он даже не останавливается. Только улыбается уголком губ, продолжая вылизывать меня.

Он проникает языком внутрь, и я выгибаюсь на простынях. Зарываюсь пальцами в его мокрые волосы и чувствую, как он двигается, как работает языком, как дышит мне в самое чувствительное место.

— Ты правда будешь это делать, пока я ем? — голос срывается на стон.

— Ага, — бормочет он куда-то в меня, и от его голоса, от вибрации по коже бегут мурашки. — Много сахара вредно. Надо сжигать.

— Калории? — я пытаюсь возмутиться, но получается только всхлип.

— Ага. — Его язык проходится по мне ещё медленнее, ещё глубже, нажимает именно там, где нужно, и я выгибаюсь дугой, вцепившись в его волосы.

Я проглатываю конфету. Она уже растаяла, оставив только сладкое послевкусие. Тянусь за следующей, но рука не слушается, всё тело занято тем, чтобы не рассыпаться на атомы от того, что он там вытворяет.

— Петя... — шепчу я, запрокидывая голову. — Не останавливайся.

— Ни за что, — выдыхает он мне прямо в пульсирующую плоть, и я вздрагиваю.

Он сосредоточенно работает языком. Водит им по самым чувствительным точкам, то ускоряясь, то замедляясь, доводя до исступления. Я уже не контролирую свои стоны. Мне плевать на вечеринку внизу. Мне плевать на весь мир.

Есть только его рот. Только его язык. Только это нарастающее, пульсирующее удовольствие, которое разливается по всему телу.

Я сжимаю бёдрами его голову, но он разводит их руками, не даёт закрыться.

— Не прячься, — шепчет он, не отрываясь. — Я хочу видеть, как ты кончаешь, Мэри.

— Я уже скоро... — выдыхаю я, предупреждая.

Его ласки становятся всё интенсивнее. Петя давит языком сильнее, проникает пальцами глубже, ровно туда, где уже всё горит и пульсирует.

Посасывает мне клитор и ритмично вводит в меня пальцы. И я взрываюсь.

Кричу. Сжимаю его волосы. Выгибаюсь так, что, кажется, сейчас сломаюсь пополам. Дрожу так, что мир рушится.

А он продолжает. Вылизывает меня до последней дрожи, до последнего вздоха, пока я не обмякаю на мокрых от нас простынях.

— Вкусная, — шепчет он, поднимая голову. Его губы блестят, глаза горят. Подползает выше, нависает надо мной. — Самая вкусная.

Он подтягивается ко мне и целует в губы. Я чувствую свой собственный вкус на его языке и сладость от конфет.

Много сладости.