58. Петя

Выезжаю в центр льда, поднимаю клюшку. Трибуны ревут. Четыре шайбы из семи — я сегодня в ударе. Матч мой. День мой.

Торможу резко, лезвия высекают фонтан льда. Ищу глазами Машу. На трибунах сотни лиц, но я нахожу её за секунду. Она сидит с младшим братом, вцепилась в поручень, смотрит на меня и застенчиво машет. Свет на неё падает, будто специально для неё включили прожектор.

Показываю ей сердце. Тупой выебон, конечно. Но ей приятно будет.

Она улыбается. А потом я замечаю силуэт у неё за спиной.

У меня и кровь стынет.

Батя. Да ещё и со своими мелкими.

Он тоже мне машет. Один из пацанов на его руках глазеет на меня, что-то кричит. Я естественно не слышу, но вижу, как у него горят глаза. Второй, постарше, стоит рядом, вцепившись в отцовскую куртку, и смотрит на меня так, будто я — Овечкин.

Я не знаю, как их зовут. Даже не знаю, сколько им лет уже. Четыре? Пять? Шесть? Знаю только, что они есть.

Ищу глазами шайбу. Хочется по чему-то въебать. Сбить это долбаное состояние.

Лёд под коньками вдруг становится слишком скользким. Я толкаюсь и лечу к выходу. Не оглядываюсь. Не могу.

Раздевалка. Сдираю с себя краги, кидаю в стену. Скидываю коньки, пинаю их в угол. Щитки на пол, нагрудники, налокотники туда. Шлем катится под скамейку. Выплёвываю капу, нахожу в ящике телефон и бегу на трибуны. Срочно надо подняться.

Хочу посмотреть ему в глаза.

Хочу...

Влетаю на трибуну, и на меня тут же налетают братья. Орут: «Петя! Петя!», хватают за руки, повисают. Реагирует на меня так, будто я их любимый брат. Я успеваю заметить, что у них глаза зелёные. Как у меня, как у отца. Цвета ёбаной кучерявой капусты, как говорит Маша.

Она стоит в стороне, держит брата за руку и смотрит на меня с тревогой. А тревожиться есть из-за чего. Я горю от ярости. Я хочу орать. Хочу разнести тут всё к хуям. Хочу схватить этого мудака и скинуть на лёд на хер.

Но мелкие братья смотрят на меня так, что я понимаю, что они меня ждали. Они меня узнали.

Я знаю, что для ребёнка первые секунды встречи — самые важные. Мне это психолог объясняла, когда я в пубертате срывался на Гришу. Что бы ты ни чувствовал, надо улыбнуться и тепло поприветствовать. Потому что у детей это откладывается.

Сажусь на корточки. Улыбаюсь им.

— Привет, пацаны. Вы как? Такие большие уже! — Пожимаю каждому руку, как взрослому мужику.

Они счастливые, начинают возбуждённо тараторить, перебивают друг друга. Младший неожиданно тянется обниматься, и я прижимаю его к себе, чувствую, какой он маленький. Хрупкий. Не зажировщик, как Егор.

На меня налетает Саша. Тоже хочет обниматься и бурно меня поздравляет с покером. Я подхватываю всех троих, прижимаю к себе. Смотрю на Машу, она одобрительно улыбается. Кивает. Как будто говорит: «Всё правильно. Я тебя люблю».

Отца я не замечаю. Вообще. Он стоит в метре от меня, но я не смотрю.

— Ты реально забил четыре шайбы? — спрашивает старший.

— Реально. Ты что, не внимательно за матчем следил?

— Внимательно, — отчитывается пацан. — Просто мы только на втором периоде пришли.

— Я рад, что вы пришли! — Треплю их по головам, а сам даже не помню, как пацанов зовут. Пиздец ситуация.

— А пойдёшь с нами есть пиццу? — Младший дёргает меня за рукав. — Папа сказал, мы можем пойти все вместе!

Смотрю на него и понимаю, что уже жёсткий перебор. Какая нахуй пицца? Батя совсем уже рехнулся?

— Пацаны, я бы с радостью, — говорю. — Но у меня режим. Спортивное питание. Мне нельзя пиццу.

Они расстраиваются. Губы дрожат, плечи опускаются. Младший снова смотрит на отца, ищет поддержки.

Я не вывожу.

Наклоняюсь к ним, шепчу:

— У меня свидание, пацаны. — Киваю на Машу. — Она мне очень-очень нравится. Я ей обещал. Если нарушу обещание, она может не захотеть со мной дружить вообще. Выкупаете?

Они переглядываются. Старший кивает важно.

— Выкупаем, — говорит он. — Девочки вредные!

— Да. Но мы обязательно поедим с вами пиццу, — добавляю я. — Все вместе. Я и Гришу, Егора и Леру возьму.

Мелкие снова счастливые. А я краем глаза вижу, что отец доволен. Стоит у ограды и улыбается. Как будто всё нормально. Как будто он просто папа, который привёл детей посмотреть на игру старшего сына.

— А кто это? — Младший показывает на Сашу.

— Это Саша. Он брат Маши.

— А Гриша, Егор и Лера — это кто? — Пытливо интересуется.

Я выпрямляюсь. Смотрю на отца. Долго. В глаза.

— Это мои младшие братья и сестра, — говорю. — И ваши старшие.

Дети в недоумении и явно первый раз в жизни слышат эту ифнормацию. Встаю, распрямляюсь. Мелкие тянутся ко мне, но я уже не могу.

— Всё, пацаны, мне пора. — Голос становится отрешённым и хриплым. — Удачи! Жду ваших тренирововок! Ещё меня обыграете!

Разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь.

В раздевалке уже никого, я хватаю первую попавшуюся клюшку и со всей силы бью об лавку.

Раз. Другой. Третий.

Клюшка ломается. Я отбрасываю обломки, хватаю следующую. Ебашу без разбора, а успокоения нет.

Слышу стук.

— Занято! — ору я, не оборачиваясь.

— Петя...

Я замираю.

Отец.

Медленно оборачиваюсь. Он стоит в дверях, сжимает в руках какой-то пакет. Выглядит растерянным. Жалким.

— Что это, блядь, за номер? — выдыхаю я. — Ты что здесь делаешь?

— Я... — он мнётся. — Я скучаю, сын. Твои братья хотят с тобой общаться.

— А мои братья знают, что у них есть ещё два брата и сестра? — Я делаю шаг к нему. — Знают про Гришу? Про Егора? Про Леру? Мне так не показалось!

Он опускает глаза.

— Пиздец ты, — выплёвываю я. — Я на секунду, сука, на секунду, когда обнимал пацанов, подумал: «А может, постараюсь? Ради них постараюсь?» Ради своих мелких постараюсь, которые уже забыли, как ты, сука, выглядишь. Ради Егора, который даже не знает тебя!

— Петя...

— Ни хуя! — ору я. — Не буду стараться! Проваливай!

— Я прошу прощения, — говорит отец. Голос срывается. — Я поступил низко. Не имел права оставлять вас. Я сожалею. Очень сожалею.

— Сожалеет он, — киваю, глядя на шкафчик.

— Ты взрослый, Петя. Ты ещё можешь меня понять. Нас многое связывает. Я был тебе хорошим отцом. Не отрицай. А с Гришей и Лерой... У меня совсем связи нет. Егора я видел пару раз.

— У тебя был шанс видеть их больше! — Я подлетаю к нему и тычу в него разъёбанной клюшкой. — Был шанс хотя бы алименты платить!

— Твоя мама сказала, что ей мои гроши не нужны.

Я вздыхаю. Ещё одна упрямица гордая. Опускаю плечи.

— Мог бы просто открыть им счета. Это не значит, что можно просто соскочить.

Отец молчит.

— Я тебя не прощаю, — говорю. — Не сейчас. Никогда! Я не знаю, на что ты рассчитывал!

— Петя...

— Но ты можешь начать, — перебиваю я. — Выплачивай детям положенные им деньги. И налаживай с ними общение. Знаю, мама не будет против, если они тебя примут. А с пацанами я схожу поесть пиццу. Как и обещал.

Он поднимает голову. В глазах — благодарность.

— Потому что я детей не кидаю, — цежу. — Папа.

Он сглатывает. Кивает. Разворачивается и уходит. Как побитая собака.

Я стою посреди разгромленной раздевалки и смотрю на дверь. Сердце отдаётся в башке невыносимым стуком. Пиздец какой-то!

И самое, сука, паршивое, что я не играл так, как сегодня, со дня его ухода! Блядь, как чувствовал! Если бы он не ушёл, я бы и профспорт не оставил!

— Сука! Сука! Сука! — Снова хватаю клюшку и долблю по лавке.

— Пе-тя! Пееееть! — слышу где-то на перифирии Машин голос и прикладывая титанические усилия откидываю клюшку, чтобы её не напугать. Стараюсь вернуть себе контроль.

— Обними меня, — зову её.

— Ты злишься на меня? — спрашивает Маша, прижимаясь ко мне. Смотрит виновато. — Я не знаю, что на меня нашло. Увидела твоих маленьких копий и дала слабину. Прости.

— Да я и сам дал слабину. — Обнимаю крепче. — Всё нормально. Не переживай. Я должен был с ним поговорить ещё раньше. Хотя бы на том вечере.

Прижимаю её к шкафчикам. Целую. Она пахнет льдом, чипсами и своими загробными духами. Всё, что мне сейчас нужно.

— Ты очень расстроенный сейчас? — шепчет она.

— Десять из десяти, — признаюсь.

— Бли-и-и-н, — шепчет.

— Что такое?

— Нет, я не могу, — отводит глаза.

— Мэри, говори, — выдыхаю. Мне не до её загадок сейчас.

— Ну это богохульство какое-то, — стыдливо шепчет Сатанесса. — Или как это называется? Не положено в общем.

— Да что? — Уже раздражаюсь. Неужели отец ей ляпнул хуйню какую-то.

Она мнётся. Краснеет.

— Я хотела попросить тебя трахнуть меня в шлеме, — неожиданно выдаёт.

Я отстраняюсь. Смотрю на неё.

Потом начинаю ржать.

— Маша, Маша... — качаю головой. Блядь! Это пиздец! Ну умеет же! Может реально сейчас не лучшее время. Но, сука, работает. Мысли сразу же переключаются.

— Ну и? — Щёки у неё красные, но глаза горят.

Я отхожу от неё к двери. Щелкаю задвижной, закрываю. Поворачиваюсь к ней.

— Не понимаю, почему ты ещё одета, Машенька, — выдаю ледяным тоном.

Наклоняюсь, поднимаю с пола свой шлем. Надеваю. Застёгиваю.

Медленно иду на неё.

— Ну что, Сатанесса? — говорю. — Поиграем в хоккей? Сколько тебе шайб забить, извращенка?

— Пе-тя! — Смеётся Маша, — меня брат ждёт!

— Подождёт!