10. Маша

Дорога от метро до аптеки напоминает мне путь покаяния. Каждый шаг отзывается острой, режущей болью, будто между ботинком и кожей лежит раскалённый уголь. Ещё и смазанный какой-нибудь кислотой для экстремального дискомфорта. Новые ботинки — не обувь, а орудие пыток. Вот тебе и готичный шик! В романах героини стойко переносят пытки кнутом, заточения в подвалах, прижигания, удушения, шрамирования, а я готова сдохнуть из-за куска винтажной кожи.

Читать про синяки, ссадины и шрамы пикантно. Получать их — отстой полнейший. А ещё отстойнее пропустить «Графа Дракулу» с зеленоглазым Кейлом из-за гадского ботинка. За что Вивьен Вествуд меня так ненавидит?

Сжав зубы и зажмурившись, я продолжаю свой путь к пункту спасения.

— Пластырь! От жуткой, адской, убийственной мозоли! — Упираюсь руками в прилавок и молю фармацевта о помощи. В моём голосе отражается вся боль, накопленная за день страданий.

— Гидроколлоидный — волшебная штука. Снимет боль сразу, заживит за ночь, — протягивает мне коробку фармацевт с мудрыми глазами и в белом халате, словно ангел-спаситель. Или я её слишком рано идеализирую?

Не веря в чудеса, но отчаянно надеясь, тут же, прямо у прилавка, снимаю ботинок и приклеиваю пластырь. И... о да! Боль отступает, сменяясь прохладным, успокаивающим онемением. У меня аж слеза от облегчения скатывается.

— Я вас обожаю! Спасибо! Боже, я уже думала записаться на ампутацию. Не верится! — начинаю тараторить от возбудждения. — Ещё бальзам для губ, пожалуйста. От холода потрескались.

— Этот не просто увлажняет, восстанавливает и заживляет, — протягивает мне жестяную круглую банку ангел в халате и переходит на конспирологический шёпот. — Но и, между нами, девочками, даёт такой деликатный блеск и объём, что губы так и напрашиваются на поцелуй. Проверено!

Для убедительности женщина мне подмигивает и игриво ведёт бровью. Продажник от бога! Ангел же…

— Ага, — беру в руки коробочку посмотреть, и в голове врубается воображение.

Петя. Нет, не Петя. Зеленоглазый Кейл, нет, Кэйл, целует меня нежно. Его пухлые, слегка опущенные в уголках губы прикасаются к моим, не в силах противостоять бальзаму. Он целует мягко, почти несмело. Язык? Нет, ещё слишком рано. Только лёгкое, исследующее движение. Его руки в этот момент лежат у меня на талии, большие пальцы чуть заходят под край свитера и нежно ласкают. Бр-р, нет! Скукочища!

Представляю второй вариант. Кодовое название «Агрессив». Он не целует, а присваивает себе мои губы. Прикусывает нижнюю, оттягивая, и я чувствую лёгкую, сладкую боль. Его язык настойчиво требует входа. А руки... Руки уже не на талии. Одна сжимает мою шею, пальцы ласкают нежную кожу. Вторая — крепко обхватывает моё бедро, прижимая к себе так, что между нами не остаётся воздуха. Его жилистые пальцы впиваются в мою кожу сквозь сетчатые колготки и обжигают. Лучше…

Я смотрю на стеллаж с гигиеной для рта и представляю совсем даркромановскую сцену. Он вообще не целует губы. Он прижимает меня к этому самому стеллажу так, что все пасты и щётки со скребками летят со своих мест, его губы на моей шее, чуть ниже уха. Он прикусывает кожу, и я замираю, но не от боли, а от предвкушения. А его руки...

— Девушка, с вами всё в порядке? Вам плохо? — спрашивает меня встревоженным голосом фармацевт.

Прихожу в себя. Моргаю. Передо мной не Петя, а миловидная женщина, а в отражении стекла прилавка я вижу набежавшую очередь.

— Простите! — выдавливаю из себя, чувствуя, как по щекам разливается огненный румянец. — Пробейте бальзам тоже, спасибо!

Расплатившись, вылетаю из аптеки, забыв про боль в ноге. Теперь болит и горит совсем другое место, и моё воображение никак не хочет понять, что в элитный кинотеатр с интимной обстановкой мы идём моего контента ради и не более!

Вхожу в лобби и сразу замечаю, что декор уже сменили. Теперь на мраморных постаментах стоят лаконичные, минималистичные композиции: осталось что-то чёрное, но теперь элегантное, а не устрашающее. Красные цветы заменили на белую базу, и только одна-единственная ярко-оранжевая ветка окрашенного эвкалипта напоминает об осени.

Интересно, это опять он привёз? Сегодня же третий курс на дистанционке, его не было. И его мазерати на парковке я не видела. Неужели он на ней возит эти букеты? Хотя, если они туда помещаются, то и я влезу связанная в багажник. Захожу в лифт и представляю, как он в своём рабочем комбинезоне, но только на голое тело, расставляет эти вазы с сосредоточенным видом художника и постоянно кидает одержимые взгляды на мою дверь и пытается уловить мой аромат.

Фантазия обрывается, как только лифт приезжает на этаж. Едва створки раскрываются, в нос бьёт знакомый тяжёлый парфюм — смесь дорогого табака, бурбонской ванили, кожи, уда и кардамона. Папа. Почему сегодня-то?

Петина новая композиция меня не трогает уже, и я с тревогой подхожу к квартире. Вставить ключ не получается, а из квартиры доносятся приглушенные голоса. Пробую ручку и захожу внутрь. Входную дверь даже не заперли. А если сталкер какой-нибудь или маньяк?

Опять ссорятся! Стараюсь тихо одеться и проскочить к себе.

— ...просто с ума сошёл! За океан! Ему десять лет, Лёша! — голос Лизы, обычно холодный и выверенный, сейчас полон надрыва. — Ты его уже в Швейцарию сослал! Теперь и вовсе за океан хочешь отправить, чтобы я раз в полгода его видела? У нас и так семьи нет! Сын в Европе, ты в Дубае, я в Москве стала цербером для твоей дочери. Которую ты, к слову, тоже с матерью разлучил! Что ты за человек такой вообще!

— Не устраивай истерику! — Ежусь, услышав равнодушный и раздражённый голос отца. — Это элитная школа! Ты хочешь для сына лучшего или хочешь, чтобы он до сих пор твою отвисшую сиську сосал?

Ненавижу Лизу, но как так можно с ней общаться? Почему она терпит эти унижения?

— Сука! Какая же ты сука, Белашев! — шипит Лиза. — Думаешь, я не знаю, что у тебя в Дубае девка на содержании? Она опять на Олю похожа?

От упоминания маминого имени из уст Лизы трясти начинает. Она её ненавидит всеми фибрами своей души и меня заодно, как её частичку.

— Да! — С каким-то ожесточением, самодовольством и садизмом произносит папа. — Она похожа на Олю! Я её трахаю и вспоминаю свою Лёлю. Потому что только на таких у меня стоит, Лиза! Я хочу только Олю! Стоит взглянуть на неё, прикоснуться к ней, как я хочу ебать. Тебя я так никогда не хотел. Вообще тебя не хотел! Ты противозачаточное ходячее!

Мои глаза вот-вот выпадут, и меня начинает трясти не только от его слов, но и от стыда. Стыда, что я — его плоть и кровь. Стыда, что я слышу это и молчу. Во мне кипит ярость. Бессильная, девчачья ярость, от которой сжимаются кулаки, но ноги приклеены к полу. Я ненавижу её. Но в этот момент я ненавижу его сильнее. Он не просто муж-тиран. Он — палач, получающий удовольствие, медленно закручивающий гайки на её самоуважении.

Это не ссора. Это ритуал унижения. Чистый, неразбавленный психологический садизм, достойный главного антагониста моих любимых дарк-романов. Только в книгах у жертвы есть шанс на месть или спасение. А здесь... Здесь Лиза не героиня. Она пленница в золотой клетке, а отец методично, словно скальпелем, срезает с неё последние остатки достоинства. И самое ужасное, что я понимаю механизм. Понимаю, почему он это делает. Чтобы тотально контролировать. Чтобы она знала своё место. Потому что он не может простить себя за измену маме и винит Лизу в своей слабости.

Да, она его методично пыталась увести из семьи, но он же не баран, в конце концов?

Я быстро залетаю к себе в комнату, в ушах начинает звенеть, а в висках стучит та знакомая с детства боль — это предвестник панической атаки. Я машинально зажимаю ладонью рот, чтобы не вскрикнуть, не выдать себя. Его голос, обычно ровный и властный, сейчас звучит так... отвратительно, похотливо. И в этом «я хочу только Олю» слышится не любовь, а болезненная одержимость, патологическое владение. И меня пронзает ледяной страх. Я же читаю о таких же одержимых, и мне нравится…

Надо занять себя рутиной. Переключаем внимание на быт. Это всегда помогает. Забегаю в ванную, смываю свой готический макияж и наношу новый. Меня это успокаивает. В ушах Depeche mode на полную. Успокоившись, понимаю, что надо переодеться в обычную одежду и сразу для кино. Иначе папа меня просто не выпустит из дома.

Смотрю на время. Еще три часа. Пока слишком рано, но я намереваюсь улизнуть из дома прямо сейчас. Скажу, что в зал пошла, забегу туда, запишу тренировку на десять минут, чтобы не вспотеть, успею ополоснуться, просохнуть и поехать в кино. План надёжен, как папины часы.

— Мась, — залетает разъярённый папа ко мне в комнату, — иди сюда! Я соскучился!

Снимаю наушники и оцениваю его настроение. Злой он на Лизу, ко мне пришёл за успокоением.

— Привет! — Моя дружелюбность кажется мне наигранной и фальшивой. Меня до сих пор трясёт от его интонации и слов. — Ты рано! Что-то случилось?

— У меня завтра совещание утром, — папа обнимает меня и маниакально нюхает. Я знаю, что он запах мамы сейчас чувствует. — Я тебе привёз баленсиагу девяносто пятого года. С аукциона! Ты рада, Мась?

— Да, пап! Очень, — прижимаюсь к нему и искренне стараюсь его успокоить. Иначе будет хуже всем. — Покажешь?

Иду за папой в гостиную и получаю свои гостинцы. Охрененный чокер, дорогущие духи, сладости и винтажную сумку, реально крутую, от которой прихожу в восторг на секунд тридцать. Потом понимаю, что лучше бы эти несколько сот тысяч рублей он вычел из моего долга. Но увы. Договор есть договор. Я должна вернуть деньги, потраченные на моё образование в США за два года. При этом он может заваливать меня подарками, ведь иначе он любовь выражать не умеет. Так что одно другому не мешает. Вот продать бы их.

Интересно, Саше он потом тоже договор подсунет, если брат, как и я, захочет вернуться домой?

— Мась, сходим в зал вместе? — Обращается ко мне папа. — Потом поужинаем с моими партнёрами. Там все парами будут, Лиза не пойдёт.

— Пап, я не могу. Я в кино иду вечером, — опускаю глаза в пол от страха.

— Завтра сходишь.

— Не могу завтра. Это свидание, — приходится сознаться.

— С кем?

— С моим сокурсником. Точнее нет, он с третьего курса.

— Хоть парень, — наигранно улыбается папа. — Кто его родители?

— Не знаю, — вздыхаю. — Мама и папа Пети, вероятно.

— Очень смешно. Петя петушок. Мило, но нет! Ты мне нужна!

— Пап! Ну он уже купил билеты в Художественный! В вип-зал!

— Ещё бы он мою дочь не в вип повёл. Нет, Маш! Мы идём на ужин с моими партнёрами.

Я понимаю, что если сейчас откажусь, то о маме и на мой день рождения и на каникулы придётся забыть. Я соглашаюсь с папой, пишу Пете, что не смогу прийти, а мои пальцы дрожат.

Я ненавижу себя. Я такая же трусливая, как Лиза. Такая же купленная и слабая. А в чат кидаю, что приболела. Девочки весь день обсуждают поход в кино и делают ставки на вечер. Поцелуемся ли мы. На какой сцене. А может, вообще переспим. Знали бы они, что я спец в жестком сексе и страстных поцелуях только на бумаге. В жизни я целовалась последний раз в десятом классе. Про секс молчу.

Сообщение с оповещением собирает за минуту сто реакций со слёзками. Их разочарование действует на меня куда мощнее собственного. Они переживают за дерзкую героиню, которой у меня хватает духу только притворяться, и не понимают, что реальная Маша даже на свидание с понравившимся парнем сходить не может.