29. Таран

Неделя, последовавшая за разговором с Риком, превратилась в странный, напряженный танец.

На публике мы были образцом профессионализма: я — собранная и немного отстраненная помощница, он — погруженный в работу магнат. Ни одного лишнего взгляда, ни одного случайного прикосновения в коридорах.

Но за закрытой дверью его кабинета этот ледяной контроль таял, как иней на солнце.

Иногда это происходило постепенно — затянувшееся обсуждение отчета перерастало в долгий, нежный поцелуй у окна. А иногда его срывало внезапно, почти яростно. Он мог замолчать на полуслове во время диктовки письма, отбросить бумаги, встать из-за стола и, не говоря ни слова, прижать меня к стене, целуя так, будто хотел стереть в порошок саму память о тех, кто пытался нас разлучить.

В эти моменты в его прикосновениях был весь накопленный за день голод и отчаянная потребность доказать, что я принадлежу ему, несмотря ни на какие законы.

Все юристы Тмаша денно и нощно штудировали своды законов Империи, выискивая малейшую лазейку, прецедент, который можно было бы обернуть в нашу пользу.

Параллельно с этим и проект «Цефей» вышел на финальную стадию.

Чертежи были утверждены, прототипы собраны, и в воздухе витало предвкушение грядущих испытаний, на которых лично должен был присутствовать император.

Весь город, затаив дыхание, ждал этого события.

И именно в этот вихрь работы и личных тревог проник неожиданный луч света.

Однажды вечером, когда я собиралась уходить, Тмаш остановил меня, положив на стол передо мной плотный конверт с гербовой печатью.

— Открой, — коротко бросил он, и в его глазах читалась редкая в последнее время улыбка.

Я разорвала конверт. Внутри лежал официальный документ, удостоверяющий, что Ларрин Дор успешно сдала все квалификационные экзамены и ей выдана лицензия инженера-схемотехника.

Та самая лицензия, о которой я так долго мечтала, ради которой годами копила деньги, украденные братом.

Я онемела, не в силах вымолвить ни слова, просто вглядываясь в заветные строки.

Это была та самая свобода. Независимость. Признание.

Теперь я могла работать где угодно, открыть свое дело, и никто не смел бы сказать, что это не женское дело.

— Тмаш… — наконец прошептала я, и голос мой дрогнул. Слезы благодарности и счастья выступили на глазах. — Но как? Экзамены… комиссия… Я думала, что придется еще месяц ждать.

Подняла на него потрясенный взгляд.

Да, буквально сразу после разговора с моим братом, Тмаш устроил мне эти экзамены, но я и подумать не могла, что лицензию выпишут так быстро.

— Я поговорил с несколькими членами экзаменационной комиссии, — ответил он просто, пожимая плечами. — По их словам, ты справилась блестяще. Тебе ведь даже задали пару каверзных вопросов сверх программы. Юристы сказали, что это укрепит твою позицию в суде, если до него дойдет. Докажет твою полную дееспособность и высокую квалификацию.

Я смотрела на него, на этого могущественного, яростного орка, моего любимого мужчину, который в разгар тайной войны с моим братом и подготовки к судьбоносным испытаниям нашел время и способ подарить мне крылья.

Переполнявшая меня волна благодарности, обожания и любви была такой мощной, что я, не помня себя, бросилась к нему. Я вцепилась в его пиджак, поднялась на цыпочки и прижалась губами к его губам в порывистом, стремительном поцелуе.

— Спасибо, — задыхаясь, повторяла я между поцелуями. — Люблю тебя! Люблю!

В ответ он издал низкий, похожий на рычание звук, его терпение быстро лопнуло. Вся его сдержанность, все напряжение этих недель вырвались наружу единым, мощным потоком.

Он ответил на мой поцелуй с такой же яростной страстью, его руки схватили меня за бедра и с силой посадили на край его массивного дубового стола. Стопки бумаг и дорогой письменный прибор с грохотом полетели в сторону.

— Ты заслужила это, — прохрипел он, его губы перешли к моей шее, срывая с меня жакет. — Ты заслуживаешь всего, Ларрин. И я дам тебе все. Все, что пожелаешь, девочка моя.

Его нетерпеливые пальцы едва не разорвали мою блузку, расстегивая пуговицы. Ткань жалобно трещала, но выдержала.

Белый шелк полетел на кресло. За ним отправился его пиджак и мое кружевное белье.

Тмаш порывисто срывал с меня одежду, а я помогала ему, мои руки дергали на нем рубашку, обнажая мощные плечи, широкую грудь и рельефный пресс.

Воздух в кабинете загустел до крайности, наполнился горячим напряжением и влажными запахами голой кожи, его одеколона и моих духов.

Он вошел в меня прямо там, на столе, без долгих прелюдий, одним резким, властным движением, от которого я вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи.

Дубовый стол жалобно скрипел и дрожал от его сильных, глубоких и почти грубых толчков. Я же впитывала их с жадностью. Обвила ногами его торс, отвечая ему с той же дикой яростной энергией.

Мне хотелось именно такой необузданной близости. Чтобы точно знать, что мне ничего не привиделось и не показалось. Вот она наша маленькая, но все же победа. Мой успех, к которому я так долго шла. И мой мужчина, который помог мне ее одержать.

Когда финальная мощная волна накрыла нас, сотрясая и разрывая на части, Тмаш, с глухим рыком, прижал мои бедра к холодной поверхности стола.

Мы так и замерли, тяжело дыша, пережидая этот яркий бурный взрыв, в полном хаосе разбросанных документов на его столе.

И теперь я знала, что бы ни готовила нам судьба, мы встретим это вместе. Теперь я была готова к любым битвам.

Но не к тому, что случилось уже на следующий день.

Накануне вечером мы еще тихо отпраздновали мою лицензию вкуснейшим ужином в лучшем ресторане. Тмаш проводил меня до квартиры и сказал, что завтра задержится с утра, заедет в цех, а потом на полигон.

На следующее утро в приемной царила почти медитативная тишина, нарушаемая лишь мерным постукиванием моей печатной машинки. Солнечные лучи пыльными столбами падали на паркет, и в их тепле хотелось замереть, снова и снова переживая вчерашние моменты безумного счастья.

Я старалась сосредоточиться на расписании Тмаша на следующую неделю, но мысли упрямо возвращались к его рукам на моей коже, к его губам, к тому хриплому шепоту…

Он задержался, как и предупредил ранее. Последние тесты требовали большой тщательности.

Я привыкла к его опозданиям, они были частью ритма его жизни. Но сегодня внутри почему-то копилось смутное, щемящее беспокойство, не связанное с работой. Я списывала это на остаточное нервное возбуждение после вчерашнего.

И вдруг тишину разорвал нарастающий гул голосов из коридора. Сначала приглушенный, потом все более взволнованный и громкий. Чьи-то торопливые шаги, обрывочные фразы: «…на Перекрестке Королей…», «…видел сам…», «…машина…».

Обжигающая игла страха кольнула меня под сердце. Я медленно отодвинулась от стола, подошла к двери и приоткрыла ее.

В коридоре столпились человек десять — секретари, клерки, курьеры. Все говорили разом, их лица были бледными, глаза округлившимися от шока. Воздух звенел от тревоги.

— Ларрин! — чей-то испуганный вскрик заставил меня вздрогнуть.

Ко мне, путаясь в ногах, подбежала младшая секретарша из отдела снабжения, Элис. Ее обычно румяные щеки были серыми, а губы дрожали.

— Ларрин, ты слышала⁈ — она схватила меня за рукав, ее пальцы холодными клещами впились в ткань. — Про увора Агака! Его автомобиль… его только что на Перекрестке Королей… другое авто… протаранило на полной скорости!