30. Больница

Мир накренился. Звуки коридора — гул голосов, чье-то подавленное рыдание — ушли куда-то далеко, заглушенные оглушительным звоном в ушах. Я почувствовала, как пол уходит из-под ног, и судорожно ухватилась за косяк двери.

Протаранил… на полной скорости…

Перед глазами встал образ его мощного автомобиля, смятого, искореженного в кровавые ошметки металла. Образ его самого…

— Он… — мой собственный голос прозвучал чужим, хриплым шепотом. — Он жив?

Элис растерянно замотала головой, и по ее щекам покатились слезы.

— Не знаю… Говорят, его вытаскивали из машины… медики забирали… Говорят, отвезли в больницу Святой Кассии…

Больница. Вытаскивали.

Мое сердце, только что бешено колотившееся, словно замерло, превратившись в тяжелый, ледяной камень. Я отпустила косяк и, не видя ничего перед собой, шагнула назад, в приемную. Мои движения были механическими, будто кто-то дергал за ниточки.

«Не может быть. Не с ним. Это не несчастный случай».

Мысль ударила с пугающей, кристальной ясностью. Слишком много «несчастных случаев» и «саботажа» витало вокруг него в последнее время. И этот удар… на перекрестке…

Это точно была не случайность. Это была охота. На него!

Слова Элис так и висели в воздухе, но я уже не слышала ничего, кроме звенящей тишины внутри.

Мой разум, обычно такой острый и аналитический, на секунду отключился, оставив лишь животный ужас. Но он продержался недолго. Внутри что-то щелкнуло — тот самый переключатель, что когда-то заставлял меня ночами сидеть над чертежами, чтобы спасти дом.

Я резко развернулась, почти бегом бросилась к своему столу, схватила сумочку и выбежала из приемной.

Ни мысли, ни плана, только одно жгучее желание — быть рядом. Сейчас.

— Я в больницу Святой Кассии! — бросила я в пространство, не глядя на перепуганных сотрудников, и вылетела в коридор, несясь к лифту.

Дорога в больницу превратилась в размытое пятно мелькающих улиц в окне нанятого в спешке экипажа. Я не замечала ни людей, ни зданий, лишь сжимала в потных ладонях ремешок сумочки, мысленно повторяя одно: «Жив. Должен быть жив».

Фойе больницы встретило меня гулкой какофонией запахов. Антисептик, лекарства, страх. За стойкой регистратуры суетилась медсестра с озабоченным видом.

— Увор Тмаш Агак, — выдохнула я, едва переводя дух. — Его доставили сюда после аварии. Я, айна Дор, его помощница, мне нужно его видеть.

Медсестра подняла на меня усталый взгляд.

— К сожалению, к пациенту пока никого не пускают. Только членов семьи после стабилизации состояния.

Члены семьи. Эти слова обожгли, как раскаленное железо. По закону, я была Тмашу никем. Сотрудницей и только.

— Я должна его видеть, — голос мой дрогнул, но в нем зазвучали уверенные стальные нотки.

Я просто не могла уйти, не увидев любимого!

— Я отвечаю за его график, за связь с советом директоров. Мне нужно знать его состояние лично!

— Правила есть правила, айна, — медсестра покачала головой, уже отворачиваясь.

Отчаяние и ярость подступили к горлу. Я увидела, как по коридору быстрым шагом прошел мужчина в белом халате, с авторитетным видом, решила, что это главный врач или его заместитель. Не думая, отчаянно рванулась за ним.

— Доктор! Прошу вас!

Он обернулся, нахмурившись. Я, не давая ему опомниться, выпалила, стараясь говорить четко и убежденно, несмотря на трясущиеся руки.

— Доктор, меня зовут Ларрин Дор, я личный ассистент увора Агака. Его компания ведет императорский проект, от его решений зависят тысячи рабочих мест и государственные интересы. Мне необходимо лично удостовериться в его состоянии и получить от него инструкции, если он в сознании. Хотя бы на минуту!

Я смотрела на него, умоляя, требуя, вкладывая в взгляд всю свою волю.

Доктор оценивающе меня оглядел, его взгляд задержался на моем деловом, хоть и помятом, костюме, на моем лице, с которого, должно быть, не сходила маска решительного ужаса.

Он тяжело вздохнул.

— Хорошо. Пять минут. И только потому, что ситуация исключительная. Не волнуйтесь. Его состояние удовлетворительное, — добавил он, увидев, как я вся напряглась. — Сломана нога, пара ребер. Сотрясение. Отделался легко, можно сказать, чудом. Идите за мной.

Облегчение, острое и сладкое, чуть не сбило меня с ног.

Удовлетворительное. Чудом. Сердце, замершее до этого, начало биться снова, болезненно и громко.

Доктор повел меня по длинному, пропахшему лекарствами коридору. Он остановился у одной из дверей.

— Пять минут, айна Дор. И не волнуйте, пожалуйста, пациента. А то он уже собирался покинуть больницу несколько раз.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и вошла.

Палата была залита холодным больничным светом.

Мой орк лежал на койке. Его могучее тело под простыней казалось неестественно неподвижным. Нога была загипсована, грудная клетка туго перетянута. На лице — ссадины и синяки, один глаз заплыл.

Но он был жив. Жив!

Его грудь равномерно поднималась и опускалась. И когда он повернул голову и его единственный открытый глаз, мутный от боли и лекарств, встретился с моим, в нем мелькнуло знакомое, несгибаемое пламя.

— Ларрин… — его голос был хриплым, но в нем все еще слышалась привычная властность. — Что ты здесь делаешь? Одна?

Я подошла к кровати, и все мои собранность, вся решимость мгновенно испарились. Рука сама потянулась к его руке, лежавшей поверх одеяла. Мои пальцы дрожали, когда я обхватила его крупную ладонь.

— Молчи, — прошептала я, и голос мой сорвался на полуслове.

Слезы, которые я так храбро сдерживала, наконец хлынули по щекам, горячие и горькие.

— Просто молчи. Я здесь. И я никуда не уйду.

В его единственном открытом глазу заплясали искорки, смесь облегчения, усталости и той самой, знакомой только мне, нежности.

— Глупышка… Испугалась? — его хриплый шепот был похож на ласковое ворчание. Он сжал мои пальцы, слабо, но уверенно. — Ребра и нога… ерунда. На пару дней меня здесь продержат, не больше. Магия быстро срастит кости. Потом немного похромаю с тростью. Не бросишь покалеченного орка?

Я не могла вымолвить ни слова, лишь смотрела на него, на эти ссадины на его скулах, на заплывший глаз, и слезы текли сами собой, беззвучно и обильно. Каждая капля уносила из меня леденящий ужас последнего часа.

— Дурак… Какой же ты дурак… — голос сорвался в надорванный шепот. — Когда мне сказали… я подумала…

— Ничего не думай, — он прервал меня, и его большой палец медленно провел по моей щеке, стирая мокрую дорожку. — Видишь? Целый. Немного помятый, но целый. Всё, Ларрин, всё. Не плачь, любовь моя.

Он попытался улыбнуться, но гримаса боли исказила его черты. Я ахнула, инстинктивно потянувшись к нему, но он уже взял ситуацию под контроль. Его здоровая рука, сильная и теплая, легла мне на затылок и мягко, но настойчиво потянула меня вниз.

— Ларрин, — прошептал он, и его дыхание, с примесью лекарств и крови, коснулось моих губ.

И я сдалась. Позволила ему притянуть себя, прижалась осторожно, боясь потревожить его ребра. Но мне жизненно необходимы были сейчас эти объятия и его поцелуй…

Горячие сухие губы бережно коснулись моих в нежной утешающей ласке. Тмаш, казалось, беззвучно успокаивал меня. «Не бойся. Я здесь. Я жив. Мы справимся».

Я закрыла глаза, отвечая на его поцелуй, погружаясь в него, впитывая его спокойную силу.

В этот самый миг дверь в палату распахнулась с профессиональной бодростью.

— Увор Агак, время проверить да… — веселый голос медсестры оборвался на полуслове.

Мы резко отстранились друг от друга, как двое школьников, застигнутых за шалостью.

Я отпрянула, сгорая от стыда, быстро вытирая слезы тыльной стороной ладони. Тмаш, напротив, лишь медленно откинулся на подушки, и в его здоровом глазу заплясали знакомые насмешливые огоньки.

Медсестра, румяная женщина в безупречно белом халате, застыла на пороге. Ее взгляд метнулся от моего раскрасневшегося лица к Тмашу, который смотрел на нее с видом абсолютного спокойствия.

— Айна Дор принесла срочные документы на подпись, — невозмутимо солгал он, его хриплый голос звучал почти нормально. — Мы как раз закончили.

Медсестра на секунду опешила, затем ее лицо расплылось в понимающей улыбке.

— Конечно, конечно. Но все же, увор Агак, вам нужен покой. А вам, айна, — она мягко, но настойчиво посмотрела на меня, — я советую не тревожить более пациента.

Я кивнула и, бросив на Тмаша последний, тревожный взгляд, выскочила из палаты.

Стоя в холодном больничном коридоре, прислонившись лбом к прохладной стене, я чувствовала, как по моим щекам снова текут слезы, но теперь от смеси облегчения, стыда и безумной, всепоглощающей радости.

Он был жив!