32. Часы посещений

Следующие несколько дней слились в одну сплошную напряженную карусель.

Мой мир сузился до двух точек: безупречно организованного офиса и стерильной больничной палаты.

Я стала единственным связующим звеном между Тмашем и внешним миром. К нему не пускали ни инженеров, ни начальников цехов. Только мрачных следователей, допрашивавших его об аварии, и его личного адвоката, с серьезным строгим лицом.

Но ранение, приковывавшее его к койке, нисколько не усмирило его разум.

Напротив, казалось, он черпал энергию из этой вынужденной неподвижности, компенсируя ее яростной мыслительной деятельностью. Уже на следующее утро после происшествия больничная палата превратилась в штаб-квартиру.

Я стала его руками, ногами и голосом, озвучивающим распоряжения и правки.

Он надиктовывал мне резкие, точные распоряжения для начальников отделов, и я, стараясь не дышать, записывала их своим четким почерком, чтобы потом разослать с курьерами.

Я приносила ему свежие чертежи и отчеты об испытаниях «Цефея», и мы раскладывали их на больничной тумбочке и на его одеяле, загораживая собой скучную больничную обстановку.

— Здесь, — его палец, все такой же уверенный, тыкал в схему системы охлаждения. — Видишь этот узел? Инженеры перемудрили. Нужно упростить.

И я, сделав глубокий вдох, брала карандаш.

— Что если мы уберем этот контур и перенаправим поток через вспомогательный клапан… — я начинала робко, но, видя его сосредоточенный, одобрительный взгляд, обретала необходимую смелость. — Это снизит нагрузку почти на пятнадцать процентов.

Он внимательно следил за движением моего карандаша, и его темные глаза блестели.

— Да. Именно. Так и сделай. И скажи Морвану, чтобы не спорил.

В эти минуты делового азарта больничная палата отступала.

Мы были снова командой, двумя умами, слившимися в одном порыве. И иногда, когда моя правка оказывалась особенно изящной, его рука тянулась к моей, и его большой палец нежно проводил по моим костяшкам, прежде чем я возвращалась к чертежу.

Единственная мимолетная ласка, которую он позволял в минуты нашей работы.

Иногда, передавая ему документ, он ловил мою руку и подносил к своим губам, и его поцелуй, теплый и быстрый, падал на мою ладонь, заряжая меня силой на следующие несколько часов.

Однажды вечером, когда последний отчет был прочитан, а последнее распоряжение отправлено, силы окончательно покинули меня.

Я сидела на краю его кровати, и веки сами слипались. Голова клонилась, пока я не нашла опору в его плече — твердом, надежном, даже через больничную рубашку.

Я не почувствовала, как заснула. Погрузилась в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни аварий, ни интриг, ни тревог.

Проснулась от того, что кто-то осторожно обнимал меня и передвигал выше. Я промурлыкала что-то невнятное, уткнувшись лицом в знакомую, безопасную твердость.

Это был он. Он, превозмогая боль в сломанных ребрах, бережно притянул к себе, уложил рядом на свою подушку и накрыл тяжелым больничным одеялом.

Я приоткрыла глаза, затуманенные сном. В полумраке палаты его силуэт казался огромным и защищающим. Он склонился надо мной, и его губы, нежные и прохладные, коснулись моего лба.

— Спи, любовь моя, — прошептал он, и его хриплый шепот был самым желанным и прекрасным, что я слышала в жизни.

И я снова погрузилась в сон, на этот раз зная, что он меня охраняет. Что пока он рядом, никакие бури не смогут нас сломать.

Тмаш же настоял, что меня теперь всегда сопровождала охрана. Двое рослых мужчин из службы безопасности корпорации.

— Так надо, Ларрин, — серьезно сказал он, и я не стала спорить.

Мне они не мешали, а ощущение защищенности повышали. Да и Тмашу так было спокойнее.

Моего беспокойного орка выписали через неделю.

Следователи, к нашему глубочайшему, но невысказанному удивлению, не нашли в аварии никакого умысла. Все списали на несчастное стечение обстоятельств: невнимательность другого водителя и скользкую после утреннего дождя мостовую.

Эта официальная версия смотрелась откровенной грубой фальшью с официальных сухих строчек финальных протоколов, но оспаривать ее не было ни времени, ни сил.

Работа над «Цефеем» вышла на финишную прямую, поглощая все наши мысли и энергию.

Тмаш, немного прихрамывая и опираясь на трость, но с прежней неукротимой яростью в глазах, снова возглавил свой штаб. Казалось, жизнь возвращалась в привычное русло.

Но меня беспокоил и другой, назойливый ритуал, начавшийся сразу после той поездки с князем.

Каждое утро на моем столе в приемной или у двери моей квартиры появлялся небольшой, изящно упакованный презент. То коробка дорогих конфет, то редкая книга по инженерии в кожаном переплете, то скромный, но изысканный букет.

Ни карточек, ни подписей, только безмолвное, настойчивое напоминание о себе.

Я не вскрывала ни одну из посылок. Не прикасалась к цветам. Отсылала все обратно с курьером или просто выбрасывала в мусорный бак.

После третьей такой попытки пришло первое письмо в плотном конверте из дорогой бумаги.

Я узнала герб на конверте и, не распечатывая, разорвала его и отправив вслед за подарками. Второе письмо постигла та же участь.

И вот, едва Тмаш, все еще опираясь на трость, но уже полновластно вернулся в свой кабинет, поток подарков внезапно иссяк. Воцарилась звенящая тишина, которая была почти тревожнее самой назойливой внимательности.

А через пару дней, утром, выйдя из «Гнездышка» и направляясь ожидавшему меня служебному автомобилю, который теперь всегда встречал и отвозил меня по распоряжению Тмаша, я увидела брата.

Рик стоял, прислонившись к стене, в тени подъезда, словно ждал. Его лицо было непривычно серьезным, без обычной насмешливой маски.

— Ларрин, — он шагнул вперед, преграждая мне путь. Его голос звучал почти просительно, что на него было совершенно не похоже. — Мне нужно поговорить с тобой. Пять минут. Это важно. Касается… семьи.