34. Родовая магия

Сначала это было похоже на легкое головокружение, будто я слишком резко встала.

Но затем изнутри, из самых глубин моего существа, поднимается что-то холодное и липкое, словно невидимые щупальца обвивают мой разум, мою волю, сжимая их в кошмарных тисках.

Я пытаюсь крикнуть, сказать ему, чтобы он остановился, но губы не повинуются, оставаясь плотно сжатыми. Я пытаюсь отвести взгляд от его торжествующего лица, но не могу.

Мои мышцы напрягаются, готовые к сопротивлению, но внутри будто кто-то выключает главный рубильник, оставляя лишь послушную, пустую оболочку.

— Чувствуешь? — голос Рика звучит будто из-под воды, гулко и отдаленно. — Это сила нашего рода, Ларрин. Та самая, о которой наш дорогой отец так много твердил, а я считал это бредом выжившего из ума старика.

Он с наслаждением наблюдает за моим побелевшим лицом, за широко распахнутыми от ужаса глазами.

— От нечего делать я начал разбирать хлам в его кабинете. И нашел кое-что очень интересное. Тайник. А там дневники. Записи о родовой магии. Оказывается, глава семьи может кое-что большее, чем просто распоряжаться имуществом.

Он машет перед моим лицом медальоном, и тот холодный комок внутри меня сжимается еще туже, вызывая приступ тошноты.

— Я не маг, конечно. Но капли той энергии, что осталась в нашей крови, хватило. Хватило, чтобы медальон признал меня. А теперь… теперь он признал и тебя. Твою кровь. И твоя воля теперь принадлежит мне… Как главе рода.

Я чувствую, как слезы подступают к глазам, но не могу даже моргнуть, чтобы их смахнуть. Это самый настоящий кошмар наяву.

— А теперь слушай внимательно, сестренка, — его голос становится жестким, повелительным.

Каждое слово вбивается в мой разум, как раскаленная спица, и я не в силах ему сопротивляться.

— Ты сейчас отправишься в офис к своему уродливому жениху. Ты найдешь его и говоришь, что уходишь от него. Что все между вами кончено. Что ты не хочешь его больше видеть. И что все это время ты просто… использовала его, его связи и деньги.

Нет. Только не это. Язык немеет, но разум отчаянно кричит внутри, протестуя, умоляя.

— И ты отдаешь ему это, — Рик брезгливым жестом указывает на кольцо с сапфиром на моем пальце. — Эту безвкусную безделушку, которую тебе подарил этот выскочка. Скажешь, что не хочешь ничего, что связывало бы тебя с ним.

Он с насмешкой фыркает.

— Весомый аргумент, не правда ли?

И тогда ноги сами поднимают меня со стула.

Я не хочу вставать, я пытаюсь всеми силами уцепиться за спинку, но мои конечности двигаются сами по себе, послушные чужой команде.

Это самое ужасное ощущение в моей жизни — быть запертой в собственном теле, как в тюрьме, и смотреть, как оно предает все, что для тебя дорого.

— Отлично, — удовлетворенно произносит Рик. — Я буду ждать тебя дома. Не задерживайся.

Я поворачиваюсь и иду. Каждый шаг отдается в душе огненной болью.

Я иду к ожидающему меня автомобилю, и люди, солнце, звуки города — все это кажется плоской декорацией.

Внутри бушевает буря отчаяния и ярости, но снаружи я всего лишь марионетка с пустым, застывшим лицом, неумолимо движущаяся к тому, чтобы разбить сердце мужчине, которого люблю.

И вместе с этим, разбить свое собственное.

Дорога до офиса мелькает как один сплошной, оглушительный кошмар.

Моя воля, зажатая в ледяные тиски, отчаянно бьется, пытаясь остановить послушное чужой воле тело. Я молюсь, чтобы случилось что угодно, лишь бы не добраться до него.

Но ноги уже несут меня по ступенькам главного входа сами, ровно и неумолимо, как заведенный механизм.

Я прохожу через приемную, не видя никого, и толкаю дверь его кабинета.

Тмаш сидит за столом, погруженный в чертежи. Услышав скрип двери, он поднимает голову, и на его лице расплывается теплая, редкая улыбка, которую он бережет только для меня.

Но она медленно сходит с его лица, уступая место настороженности, а затем и тревоге. Он видит мое лицо — застывшую холодную маску.

— Ларрин? — он откладывает карандаш. — Что-то случилось? Ты как будто призрак увидела.

Мои ноги сами подносят меня к его столу.

Внутри все кричит, умоляет, но слова, которые вырываются из моего горла, холодные, чужие и отточенные, как смертоносное лезвие.

— Я пришла сказать тебе, что ухожу. Между нами все кончено.

Воздух в кабинете застывает. Тмаш не шелохнулся, его глаза становятся пронзительными и цепкими.

— Что? — не вопрос, а низкий, опасный гул.

— Все между нами было… лишь игрой. Я обманула тебя, — продолжает мой голос, ровный и безжизненный, в то время как внутри я разрываюсь на части. — Я… использовала тебя. Для защиты. Для денег. Теперь мне это больше не нужно.У меня новый покровитель. Богаче и знатнее тебя.

Орк медленно поднимается из-за стола, что-то с грохотом падает на пол, но он, кажется, не замечает. Тмаш подходит ко мне, прихрамывая, его тяжелый взгляд прикован к моему лицу.

— Ларрин, — тихо произносит он. — Это не ты. Что произошло? Почему ты говоришь это? Тебя кто-то заставил?

В этот момент моя рука сама тянется к пальцу, к его кольцу. Пальцы скользят по холодному металлу, пытаясь снять его.

Это самое мучительное предательство, и мои собственные руки совершают его сейчас.

Хочу разрыдаться, но слезы заперты внутри. Глаза по-прежнему холодные, пустые и бесжалостные.

Тмаш резко шагает вперед. Он мягко, но неотвратимо берет мое лицо в свои ладони, заставляя меня посмотреть на него.

— Посмотри на меня, — приказывает он. — Посмотри в глаза и скажи мне, что ты не любишь меня. Скажи, что все это было ложью. Повтори.

Его темные глаза впиваются в мои, ища хоть крупицу правды, хоть искру той Ларрин, которую он знал. А я, запертая в собственном теле, смотрю на него, и из моих губ льются те же чудовищные, заученные слова:

— Я не люблю тебя, Тмаш. Это все была ложь. Я просто использовала тебя. Неужели ты не понял этого?

Я вижу, как боль искажает его черты. Вижу, как в его взгляде вспыхивает ярость, замешательство, неверие. Он сжимает мое лицо сильнее, все еще пытаясь достучаться.

А потом он неожиданно отводит взгляд, переводит его куда-то через мое плечо, на свой стол, заваленный чертежами.

Его могучее тело напрягается, челюсть сжимается так, что мне становится страшно не за себя, а за него. Тмаш отпускает мое лицо, и его огромные руки медленно опускаются.

Вот сейчас! Сейчас он должен понять!

Должен увидеть слезы, которые наконец прорываются и текут по моим щекам… Должен заметить, как дрожат мои руки. Должен почувствовать, что это не я!

Но он больше не смотрит на меня. Тмаш отворачивается и тяжело шагает к своему рабочему столу.