39. Императорский суд

Следующий день наступил, тяжелый и душный, будто сам воздух сгустился в ожидании развязки.

Зал главной ратуши, предназначенный для самых важных государственных церемоний, был забит до отказа. Гул сотен голосов напоминал растревоженное гудение пчел в большом улье.

Я сидела в первом ряду, сжимая в ледяных пальцах складки платья, стараясь дышать ровно. Каждый нерв был натянут до предела.

У меня даже в ушах тонко звенело этим самым напряжением.

Сегодня. Это случится сегодня. Решится моя судьба. Наша судьба…

Мой взгляд скользил по толпе, выхватывая знакомые лица.

И вот я заметила их. В глазах зажгло от сдерживаемого гнева.

Князь Берч и Рик вошли вместе, заняв места на противоположной стороне. Два сообщника! Они тихо но оживленно о чем-то переговаривались, и на лице князя играла легкая, уверенная улыбка.

Они думали, что уже победили!

Затем взгляд князя нашел меня через весь зал. Он прищурился, словно оценивая дичь, и медленно, многозначительно кивнул.

Рик же на меня не смотрел вовсе. Его внимание было всецело поглощено входом с другой стороны.

Я проследила за его взглядом и сердце болезненно забилось. Тмаш. Он шагнул в зал один, без свиты, без адвокатов. Его трость отстукивала четкий ритм по мраморному полу, а осанка была прямой и непоколебимой.

Он прошел к своей трибуне и встал, скрестив на груди мощные руки. Его взгляд был холодным и сосредоточенным, устремленным вперед.

И сразу же после этого грянул голос председателя собрания.

— Его Императорское Величество! — прокричал он, и весь зал, как один человек, поднялся, приветствуя правителя.

Император вошел в мертвой тишине. Он прошел к возвышению и занял массивное центральное кресло, с которого мог обозревать свободно весь зал. На его лице сохранялась суровая невозмутимая маска.

— Прошу всех садиться, — его голос гулко прозвучал под сводами, и зал послушно зашуршал. — Секретарь, огласите суть процесса.

Секретарь, худой и бледный, вышел вперед с толстой папкой в руках. Он откашлялся и начал зачитывать.

— Выслушайте обвинение, выдвинутое главой древнего рода, бароном Риккулом Дором, и поддержанное его светлостью князем Лондисом Берчем, против увора Тмаша Агака! — он сделал паузу, чтобы его слова дошли до всех в зале. — Упомянутый увор Агак обвиняется в насильственном удержании незамужней сестры заявителя Ларрин Дор против ее воли с применением запретных шаманских практик, свойственных его расе, с целью принуждения к сожительству и завладению ее знаниями в области инженерии для личной выгоды. Обвинение ссылается на использование некоего орочьего артефакта, подавляющего волю…

Каждое слово било по мне будто удар хлыста. Не представляла даже насколько это все будет мерзко звучать. Каково же Тмашу все это выслушивать?

Я видела, как по рядам прокатывается волна возмущенных и испуганных шепотов. Обвинение было выстроено очень хитро, играя на самых низменных предрассудках и страхах. Оно рисовало Тмаша не гениальным изобретателем, а коварным дикарем, а меня его беспомощной жертвой.

Я сжала кулаки, чувствуя, как гнев вытесняет страх. Сегодня этому придет конец.

Брат не сможет больше безнаказанно лгать. Скоро все узнают правду.

Пока я так размышляла, император обратился к Рику, с просьбой прокомментировать более подробно свое обвинение.

Рик встал, откашлялся и обвел зал взглядом, полным напускной скорби и благородного негодования. Его голос, поставленный и звучный, легко достиг самых дальних уголков зала.

— Ваше Величество, уважаемые члены совета! — начал он, и в его интонациях слышалось подобострастие, смешанное с наигранной болью. — Я стою здесь сегодня не как обвинитель, а как брат. Как глава древнего, хоть и обедневшего, но честного рода, чья честь для меня дороже жизни. И я вынужден с горечью констатировать: моя сестра, Ларрин, та, что была мне так дорога… та, кого я растил и оберегал… больше не является сама собой. Ее разум одурманен…

Меня затошнило от этой приторной фальши, но я сдержала порыв немедля вскочить и обличить его. Тмаш дал мне четкие инструкции: не вмешиваться.

А Рик сделал драматическую паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

— Вы все, наверное, помните ее. Тихая, скромная, воспитанная в самых правильных устоях девушка. Она чтила старших и вела тихую добропорядочную жизнь в ожидании предстоящего замужества. Да, были и не совсем обычные увлечения, которые я поощрял. Но я считал, что ум — это достоинство для красивой девушки. А Ларрин… Она была тем цветком, который я лелеял в стенах нашего родового гнезда, готовя для достойного брака, который укрепил бы нашу семью, — он сокрушенно покачал головой. — Но затем в ее жизни появился… он.

Рик с отвращением бросил взгляд на Тмаша.

— Этот… иноземец. Этот выскочка с руками, по локоть в машинном масле, с головой, полной дьявольских механизмов! Он принес с собой не прогресс, ваше величество, а нечто иное. Нечто темное и чуждое духу нашей империи! Он окутал мою бедную, неискушенную сестру дымкой обещаний, ослепил блеском золота, купил ее наивное сердце дорогими безделушками! Но этого ему показалось мало!

Голос Рика дрогнул, изображая яростную боль. Я едва сдерживалась, чтобы не остановить его гнусную клевету. Ногти впились в ладони, но я видела спокойное лицо любимого и это придавало мне сил, вытерпеть всю эту мерзость до конца.

Тмаш вчера сказал, что нужно чтобы весь яд был выпущен. Тогда проще будет его уничтожить. А Рик продолжил, видя неподдельную поддержку зала.

— Он применил свое истинное оружие! Темные, шаманские ритуалы своей расы! Я не могу описать их, ибо они противны самой природе человека! Но я видел результат! Я видел, как в глазах моей сестры померк свет разума, как ее собственная воля была растоптана, как она, словно зачарованная, стала повторять его слова, подчиняться его приказам! Она, которая никогда не ослушалась бы брата, сбежала из родного дома!

Зал ахнул в едином порыве. Я бросила опасливый взгляд на императора, но его лицо оставалось бесстрастным. Очень надеюсь, что он не поверит всем этим эмоциональным манипуляциям брата.

— Она, чья чистота и покорность были ее сутью, теперь позволяет этому… этому существу водить ее по бальным залам, открыто обнимать у всех на виду, принимать от него чрезмерные подарки, позоря нашу фамилию!

Он воздел руки, обращаясь к залу.

— И теперь вы хотите, чтобы она сама давала показания? Ее устами говорит он! Ее слова выучены, как проклятые мантры! Разве можно верить тому, чья душа и разум закованы в цепи иноземного колдовства? Я не осуждаю ее. Я прошу спасти мою бедную сестру. Она это делает не по своей воле, она — пленница в собственном теле! И я, как ее брат и защитник, требую ее освобождения от этой скверны! Я требую вернуть мне мою сестру! И навсегда оградить ее от этого чудовища под маской цивилизованного увора. Он не тот за кого себя выдает, Ваше Величество!

Рик закончил, тяжело дыша, с глазами, полными «искренних» слез. Его монолог вызвал настоящую бурю среди зрителей.

Кто-то из консервативно настроенных аристократов мрачно кивал, другие смотрели на Тмаша с ужасом и отвращением. Он мастерски превратил историю любви и освобождения в мрачную сказку о колдовстве и похищении души.

Полагаю он не один день сочинял эту речь и репетировал ее перед зеркалом.

Рик, довольный эффектом от своего выступления, с театральным вздохом обернулся к императору.

— Ваше Величество, слова — словами, но, возможно, свидетельство незаинтересованного лица, человека безупречной репутации, прояснит картину происходящего. Я вызываю в свидетели его светлость князя Лондиса Берча.

Князь гибко поднялся с своего места.

Его осанка, его безупречный костюм, сама аура аристократической утонченности, все это было разительным контрастом на фоне могучей, широкой фигуры Тмаша.

Берч склонил голову в почтительном поклоне.

— Ваше Величество, я готов предоставить суду свою версию событий, — он говорил с мягкой вкрадчивой убедительностью. — Действительно, мне довелось несколько раз беседовать с айной Ларрин. И каждый раз я с горечью наблюдал одно и то же.

Он сделал паузу, собирая мысли, его взгляд скользнул по мне с притворной жалостью. Я же отвернулась, чтобы скрыть гримасу отвращения.

— Первый раз это произошло в здании следственного управления. Мы разговорились, и я увидел перед собой яркую девушку с живым, пытливым умом. Мы обсуждали сложные технические вопросы, и ее познания, должно быть унаследованные от брата, поразили меня. Но едва наш разговор коснулся чего-то более личного, как появился увор Агак. И его поведение… — князь с легкой гримасой разочарования покачал головой. — Оно было грубым и деспотичным. Он буквально силой увел ее, не дав договорить, как будто я был не собеседником, а угрозой. В его действиях и на его лице читалась не забота, а контроль. Жесткий, тотальный контроль.

В зале пронесся шепот. Князь, пользуясь моментом, продолжал, все больше нагнетая драму:

— Второй раз я увидел ее выходящей из больницы, где лежал увор Агак. Она была в слезах, подавлена, ее руки дрожали. Я, как джентльмен, не мог оставить даму в таком состоянии и предложил подвезти. И что же? В течение всего пути она сидела, забившись в угол, боязливо поглядывая по сторонам, будто ожидая, что за нами следят. А когда я, желая ее ободрить, завел разговор о ее блестящем будущем, о том, что ее талант заслуживает большего, чем роль помощницы какого-то орка, она… она сделалась совсем испуганной. Как будто сама мысль о независимости была для нее запретной.

Он снова посмотрел на меня, и на его лице читалось ложное сочувствие.

— И каждый раз, ваше величество, когда она оказывалась вне его непосредственной досягаемости и начинала проявлять признаки самостоятельности, увор Агак немедленно появлялся и забирал ее. Силой. Словно возвращая сбежавшую собственность. Я не видел любви. Я видел тиранию. Я видел, как свободный дух ломают и запирают в клетку. И я, как человек чести, не мог остаться в стороне, когда Риккул Дор обратился ко мне с просьбой о помощи в этом деле. Я также как и он уверен, что разум айны Дор был одурманен запретной магией.

В зале поднялся гул. Кто-то возмущался, кто-то сомневающе качал головой, а кто-то с опаской поглядывал на Тмаша. Князь мастерски играл на самых темных струнах предрассудков.

Император, выслушав, поднял руку, и тишина воцарилась мгновенно.

— Ваши опасения… записаны, — произнес он, и в его голосе слышалось легкое нетерпение. — Однако, все это легко проверить. Вместо бесплодных препирательств мы обратимся к фактам.

Он жестом подозвал одного из своих советников, и тот, коротко переговорив с ним, вышел из зала. Напряжение достигло пика. Никто не понимал, что это значит.

Через несколько минут в зал вошел высокий, худощавый мужчина в строгой серой мантии. Самым примечательным на его лице были глаза, они казались слишком яркими и пронзительными, словно видели не тела, а то, что скрыто внутри. Ментальный маг.

— Ваше величество, — маг почтительно склонил голову.

— Мастер Барлан, — император указал на меня. — Прошу вас, дайте заключение относительно айны Ларрин Дор. Находится ли она под каким-либо посторонним ментальным влиянием, принуждением или магическим контролем?