Глава 18

Что-то я все бегаю да бегаю — все лапы истоптал. Видел я за это время много разного, но чаще — как загадывают желания в летние дни: птицам шепчут, ветру. У кого-то вообще в кувшин тайные мысли проговаривают.

Молодые девицы все про женихов да про мужей будущих, кто-то еще про детей — целый план рассказывают и одним желанием не ограничиваются. Никакой фантазии. Вот у ведьмочек, что встречались мне, у тех желания разнообразней, да хоть и про урожай — все польза. Но вот только все, что я слышал, далеко не уходит — дальше молодости и зрелости не летят мысли у людей, словно за ними стена глухая, страшная.

   Так я думал, пробегая вдоль реки, пока не наткнулся на лачугу. Вот она-то и стала отражением моих неспокойных мыслей: покосившаяся, скособоченная, с одной стороны стена мхом поросла, а крыша в одном месте вот-вот провалится или съедет вместе с трубой. Мне бы мимо пробежать, да только тепло от этой лачуги зацепило меня — сыростью изнутри не повеяло, затхлостью не засвербело в носу. Словно внутри живет кто-то, теплый, душеный, добрый.

Заглянул и сразу не понял, где этот кто-то. Внутри все старенькое, затертое да потрепанное, латаное и чиненое, да только аккуратно все на постоянных местах расставлено. На полу да на окне пыль местами в углах и паутина, но это там, куда не все руки дотянутся, и не всякая спина изогнется, чтобы тряпкой махнуть. Кажется, я знаю, кто обитает в этой лачуге.

Присмотрелся, принюхался, незаметно прыгнул за печь, а там на лавке двое стариков сидят — друг другу с одеждой помогают. Видимо, давно собираются — уже и рубаха у старика завязана у ворота, и сарафан у старушки перепоясан тонкой бечёвкой. И вот сейчас старуха гребнем прошлась по седым волосам старика, приглаживая трясущимися пальцами, а сама при этом подслеповато смотрит и улыбается.

— Давай, теперь я, Агаша, тебе косу переплету, — старик с такой же теплой улыбкой забрал гребень и принялся распускать у старушки косу, а та тихонечко засмеялась и даже порозовела щеками.

— Да не стоит, Яшенька, я ж ее пятого дня так туго сплела — про нее еще дня два можно не вспоминать.

— Стоит, стоит, Агаша. Раз мы с тобой в деревню пойдем на базар — ты должна красивой быть и сияющей, что лучик солнечный. А мне одна отрада, что ты у меня самая красивая.

На морщинистом лице старушки разбежались морщинки, а в глазах заблестели слезинки. Да я сам чуть не прослезился — вот что делает с котом будущее отцовство.

Огляделся еще раз, пробежал под лавками да под столом, по полкам попрыгал, да вокруг печки принюхался. Даже зрение магическое привлек, да только вывод удручающий, как ни старайся — старики эти, хоть и живут в любви, тепле и заботе друг о друге, да только долго в такой скудности не протянуть — лето закончится, и тогда…

Фыркнул пару раз, стряхивая с носа золу, лапой умылся, чтобы белоснежное сияние вернуть, и выбрался за дверь. Кажется, пробегая вдоль реки, я чувствовал, что где-то недалеко золотишко припрятано. Если поторопиться, то я успею вернуться, а старики еще и до плетня своего не дойдут.

Бежал в этот раз быстро, пружинисто перепрыгивая через пни да поваленные деревца, сразу в том направлении, где ощущал особую магию — магию человеческой алчности. Несколько человек закапывали, а до этого отобрали у одного путника, лишив жизни. Без колебаний и сожалений — черствые и гнилые людишки. Но золотишко это никому не принесло счастья, раз лежит оно тут десятки лет.

Добежал до полянки, посреди которой росло несколько березок, белых и прямых, с раскидистыми кронами, с гибкими ветвями. Пришлось побегать между стволами, чтобы найти место — аккурат под корнями самой тоненькой. Видимо, эту березку специально пересадили сверху мешка с золотишком, чтобы опознавательным знаком служило.

Вот лапы пачкать не хотелось. Земля мягкая, местами вязкая, того и гляди к шерсти прилипнет — опять придется вылизываться да красоту наводить. Ну уж нет, можно для доброго дела и поберечь лапки — магией оно как-то надежней. Попрыгал немного вокруг березы, словно я вновь малый котенок, что за бабочкой носится да от собственной тени шарахается, а мешочек бархатный сам из земли поднялся. Ф-у-у. Фы-ы-ыр. Грязнющий-то какой.

Высушить магией да почистить — еще немного времени ушло, а обратно еще быстрее бежал, словно за спиной огонь трескучий да деревья падают и придавить хотят. Эх, людская жадность да гниль порой и не такие видения преподносит: не захочешь, а все равно увидишь.

Вернулся я вовремя — старики мои уже плетень пытались приладить на место, да только силенок не хватило поднять покосившуюся калитку. Пробежал я чуть вперед по тропинке, уронил мешочек в пыль, а сам поплевал в сторону — что за напасть держать золотишко в таком противном мешке — вкус как у бумаги горелой.

Притаился — жду. Старики ковыляли долго, да еще и мимо прошли — не заметили. Пришлось снова брать эту погань в зубы да вперёд убегать…

Не, ну сколько ж можно? Третий раз уже тащу этот мешок, а золотишко все еще при мне, а не у стариков. Что-то не по плану идет. Рванул ткань зубами, чтобы монеты посыпались на дорогу, чихнул пару раз, но от мешка отходить не стал: нужно будет — под ноги кинусь, чтобы заметили, наконец-то.

О, сколько ж охов и ахов. Я вот просто сейчас гордый такой, жаль некому показаться. Ну да ладно, потом расскажу, в мемуарах.

— Может, к старосте отнести, Яшенька? — спрашивает старушка, а у меня прямо шерсть на загривке дыбом встала.

Это еще зачем? Я тут стараюсь, бегаю, а они ишь что удумали. Нет-нет-нет, мур, я тут не для этого три раза мешок в зубы брал — переживет ваш староста без чужого добра. Дунул немного, хвостом махнул, об колени потерся — все, все забыли про старосту. А теперь пойдем на базар да решим, что нужно нам, вернее вам, в первую очередь, да еще кто это все понесет — не я же — у меня лапки.

Чувствую, старики не умеют деньги тратить. Купили крынку молока да краюху хлеба, да обратно собрались. Нет, ну и ежу понятно, что не донесут больше, но ведь можно и попросить кого, а то и монетой мелкой отплатить. Эх, придется до самого дома за ними следить, чтоб не обобрали, да чтоб сами не потеряли — хуже котят слепых…