Сбой в системе. Клим

Мой кабинет – моя крепость. Стеклянная стена, открывающая вид на город. Чаще на Москву, но в миллионниках тоже есть филиалы и в них приходится работать на крупных срочных проектах для выбора стратегии. Стерильный порядок на столе, безупречная тишина, нарушаемая лишь щелчком клавиатуры. Никакого опен-спейса. В моём мире только мои правила. Моё пространство. Мой комфорт. Здесь все подчинено логике. Здесь босс я. Но сегодня я чувствовал себя узником в муравейнике бизнеса. Я, то и дело, терял нить поставленной задачи и вспоминал: руки, глаза, губы. Я пятый раз перечитывал один и тот же абзац в контракте. Слова расползались, не желая складываться в предложения. Вместо них в голове звучал ее голос, тихий и твердый: «Мне нужно чудо, а ты предлагаешь исследование». Чудо. Какое идиотское, инфантильное слово. В моем мире чудес не бывает. Бывают расчеты, стратегии, просчитанные риски и закономерные результаты. Всё то, что можно пощупать руками. Я всего добился сам, кровью и потом, выстроив свою жизнь как безупречный бизнес-план. И вот какая-то девчонка с глазами, как у затравленного зверька, и упрямым подбородком вломилась в этот отлаженный механизм и устроила в нем погром. Я с силой оттолкнулся от стола, спиной откинувшись в кресле, отчего оно противно скрипнуло кожей. Меня всё белило в Анне Сорокиной без исключения. Бесила ее фраза. Бесил уход. Куртка нарядная, но тонюсенькая во время уже вполне серьёзных зимних морозов. Но больше всего меня бесил я сам. Потому что не мог выбросить ее из головы. И, да, скрип кресла тоже бесил. Потому что только выбор лучших сотрудников, материалов, мебели и концепций, приводит к надёжной, устойчивой жизни. Только планомерное обустройство и основательность. Мои пальцы сами потянулись к клавиатуре. Еще один неконтролируемый сбой. Через секунду я смотрел на карту этого крупного, но провинциального города. Увеличил масштаб. Вот тот переулок с кофейней, где она смеялась, и капелька капучино осталась у нее на губе. Вот набережная с дурацкой скамейкой. Я мысленно прокручивал маршрут, как прокручиваю неудачные переговоры, пытаясь найти точку, где все пошло наперекосяк. Ошибку найти не удалось и проект «Аня» должен был быть закрыт. Убыточный. Эмоционально нестабильный актив. Но почему я продолжал мысленно возвращаться к нему? Это все равно что снова и снова пересчитывать уже списанные убытки. В дверь постучали. Вошел Артем. – Клим, по «Серебряному ключу» сводка готова. Цифры у тебя на почте. Правки по договору, тоже переслал. Команда отработала отлично, сегодня сбирается на выставку современного искусства, – он замялся. – «Осязаемые сны». Понятно, что ты, как всегда, мимо? Выставка. Бесцельное блуждание, созерцание бесполезных вещей, которые нельзя оценить с точки зрения окупаемости инвестиций. Бесцельная трата времени. Я уже открыл рот, чтобы ответить стандартно, и передумал. Ее слова снова всплыли в памяти. «Чудо». И мой язык, опережая мозг, выдал: – Хорошо. Я заеду. Артем замер. Его лицо выражало такое неподдельное изумление, будто я объявил о решении стать балетным танцовщиком. – Ты же это не серьезно? – Я сказал, что заеду, – отрезал я, делая вид, что снова вчитываюсь в контракт. – На час. Не больше. Когда он вышел, я с силой провел рукой по лицу. Что, черт возьми, я только что сделал? Я ненавижу современное искусство. Оно иррациональное, непонятное, некрасивое. Оно не подчиняется логике. Но где-то глубоко внутри, под слоями прагматизма и злости, шевельнулась шальная, безумная мысль. А что, если это и есть исследование того самого чуда? Такое же абсурдное, раздражающее и до невозможности притягательное, как она сама. Я нажал кнопку секретаря. – Мария, освободите мое расписание с семи до девяти. – Я стиснул зубы, заставляя себя договорить. – С пометкой «личные дела». В трубке повисла пауза. – К-конечно, Клим Викторович, – взяв себя в руки, выдавила секретарь. Положив трубку, я почувствовал, как по моим губам ползет ядовитая усмешка. Личные дела. Надо же! Я окончательно сошел с ума. И самое ужасное было в том, что в этом безумии была своя, извращенная логика. Логика сбоя. Логика, которая пахла не графиками и дорогим парфюмом, а зимним ветром и ее детскими дурацкими надеждами.