Глава 39

В первое мгновение меня парализует. Я смотрю на шокированное лицо свекрови, на приоткрытый от потрясения рот, который она прикрывает ладонью, и в глазах темнеет. Кровь бьёт в голову, пульс зашкаливает. Я желаю испариться. Просто щёлкнуть пальцами и исчезнуть. Это даже не стыд, это… полный крах. Будто я враз рассыпалась на песчинки, осталось только притоптать сверху, чтобы сровнять с землёй.

Первым отворачивается Ляпин, напряжённо покашливая. Секунда — и они с Захаром пересекаются взглядами. Молча, без слов, и эта тишина кажется жутко зловещей.

— Алиса… — Тимур касается моего плеча, стараясь утянуть от края балкона, и я заставляю себя отвести взгляд от компании внизу.

— Не трогай меня! — со всей силы отталкиваю его.

Приседаю, чтобы поднять пледы, комкаю их дрожащими руками, роняю. Пальцы, как резиновые, не слушаются. Меня всю колотит, но не от холода.

— Я возьму… — Тимур склоняется, чтобы помочь, а я отшатываюсь, бросая всё, и несусь к двери.

В холле тепло и всё так же многолюдно. Я запоздало вытираю мокрые щёки и иду, сама не понимая куда. Что сейчас происходит на крыльце? Кто первый выскажется за мой позор? Кто первый явится, чтобы высказать мне? Как мне при этом им в глаза смотреть? Свёкрам? Ляпину? Хочется спрятаться где-нибудь, как маленькой испуганной девочке, и не высовываться до тех пор, пока всё не уляжется. А лучше, пока про моё существование вообще не забудут…

— Алиса, постой! — Тимур несётся следом, бросая пледы в корзину у входа. — Куда ты? Я пойду с тобой!

— Лучше уйди, — я едва сдерживаюсь. — Просто не приближайся.

— Я всё им объясню.

— Что ты им объяснишь?! — останавливаюсь у лестницы.

— Всё, как было, — он бледный, растерянный, но говорить старается твёрдо и уверенно. — Что ты не виновата! Это ведь я на тебя налетел, — морщится с сожалением.

— Да. Так и скажем — решил утешить.

— Это опустим.

— Лучшее, что ты сейчас можешь сделать — это уйти куда-нибудь в зал и затеряться.

Отворачиваюсь и торопливо спускаюсь с лестницы к гардеробу. Вечер безобразно испорчен, нужно уходить. Если скандалу и быть, то хотя бы не публичному. На последней ступеньке сталкиваюсь с Захаром.

Застываю как вкопанная, напоровшись на его взгляд, полный ледяной ярости. А он, словно и не заметив меня, поднимает почти чёрные, злые глаза выше, где стоит Тимур. Сжимает челюсти и шагает к ступенькам, намереваясь меня обойти. Туда, к нему.

Его вид пугает. Он как разъярённый зверь, сорвавшийся с цепи.

— Захар! — торможу его, упираясь ладонями в грудь.

— Отойди, — рыком приказывает.

Муж в бешенстве. Я едва узнаю его. Кажется, он сейчас просто отшвырнёт меня, как котёнка, и пойдёт дальше.

— Захар, — повторяю испуганно.

Мой призыв летит в пустоту. Муж меня не слышит и продолжает напирать.

Господи! Только публичной драки сейчас не хватает! Сжимаю края его пальто, что есть сил.

— Если собрался кому-то бить морду, то начни с себя! — шиплю отчаянно.

Он застывает. Медленно опускает ледяной взгляд на меня. Там такая гремучая смесь эмоций, что даже смотреть страшно. Но я смотрю. Мы молча сжигаем друг друга глазами целую вечность. Мимо проскальзывает знакомый силуэт — это Ляпин. Пронёсся по лестнице, не проронив ни слова, но отрезвил нас обоих.

Меня накрывает новой волной стыда, а Захар, медленно моргнув, осматривает моё лицо внимательнее. Хмурится и наконец отступает. Хватает меня за руку и ведёт к гардеробу. Отпускает, только чтобы я оделась, а потом снова сжимает мою ладонь и выводит на крыльцо. Всё это в убийственном молчании.

Свёкров на улице нет.

— Где твои родители? — первая нарушаю тишину.

Захар бросает взгляд на балкон, крепче сдавливая мою руку.

— Уехали. Мы с твоим руководителем как раз выходили их проводить, — отвечает холодно. — Жаль, не вовремя.

Краснею до кончиков ушей, желая провалиться сквозь землю. На дороге уже стоит наша машина. Захар ведёт меня к ней, продолжая кипеть яростью.

— Мама даже захотела остаться. Пришлось выпроваживать, — говорит при этом, ещё сильнее сжимая мне кисть.

Михаил выходит, чтобы открыть нам дверь, но Захар игнорирует. Проходит мимо и меня тащит за собой. Пальцы уже ноют от его захвата. Я не выдерживаю:

— Захар, мне больно!

Он дёргается, словно только сейчас заметив мою ладонь в своей руке, и отпускает. С шипением отворачивается, зарываясь пальцами в волосах. Он напряжён до предела.

— Всё было не так, как могло выглядеть со стороны…

Захар даже не поворачивается.

— Садись в машину, Алиса. Дай мне немного проветрить голову.

Поворачиваюсь к застывшему с открытой дверью водителю и не спорю. Выяснять отношения при нём нет никакого желания. Ныряю в салон и жду. Вспоминаю шокированный взгляд свекрови, и чувствую себя гадко. Как я могла всё это допустить? Я никогда не изменяла своему мужу. Смотрела только на него. Любила без памяти. А что теперь? У меня не осталось ничего… Даже собственной репутации.

Захар садится в салон минут через пять и машина трогается. Едем молча, каждый варится в своих мыслях. Дом снова встречает нас тяжёлой мрачной тишиной. Этим вечером мы снова вернулись в точку максимального напряжения.

Я устала от всего этого. Я больше не хочу сюда возвращаться. Никогда.

— Я соберу свои вещи, Захар, — произношу, уходя к лестнице. — Уеду завтра.

— Собралась к нему? — в его голосе холодная насмешка. — Удобно! Будет семейная идиллия ювелиров!

Его издёвка колет чётко под рёбра. Резко развернувшись, я бью в ответ:

— А какая идиллия у тебя?! Удобно, когда под боком работает на всё готовая подстилка?

Захар запрокидывает голову, шумно выдыхая. Молчит в ответ.

То-то же!

Просачиваюсь в ванную комнату под лестницей и осматриваю себя в зеркале. Туш растеклась по правым глазом, нос и губы припухли от слёз. Красавица! Если кто-нибудь сфотографировал меня в таком виде, папу инфаркт хватит. Впрочем, когда свёкры доложат ему о моих приключениях на балконе, для этого даже фотографии не понадобятся.

Включаю воду и наскоро умываюсь. Едва успеваю взять в руки полотенце, как вдруг, слышу жуткий грохот, сопровождаемый звоном разлетающегося стекла. Испуганно вздрогнув, вылетаю обратно в холл. Огромное зеркало, встроенное в шкаф прихожей, выбито из рамы. На полу осколки, а на правой руке мужа кровь. Но он, словно не чувствуя этого, лупит окровавленным кулаком по уцелевшим остаткам стекла и упирается ладонями в опустевшую раму.

— Ненормальный! — подрываюсь к нему, окидывая взглядом масштаб бедствия.

— Не лезь сюда! — рявкает, чтобы не подходила.

— Тогда прекрати громить дом! — кричу ещё громче.

Он жмурится, цедя сквозь зубы ругательства, и яростно рычит:

— Пусть хоть сгорит к чертям!

Кровь капает на пол, окрашивая осколки уродливыми кляксами, — на кисти глубокий порез. Мне становится дурно, но не от вида его раны, а от переживаний.

— Не лезь, я сказал! — снова рявкает, едва я делаю шаг. — Иди куда шла! Вещи собирай! В комнате запирайся, чтобы тайком с ним созваниваться! Занимайся своими делами!

Я не поддаюсь обиде, лишь упрямо смотрю на него. Я стою босиком, он — в обуви. Этим можно воспользоваться.

— Либо ты подойдёшь, либо — я.

Захар зло прищуривается, опуская взгляд на мои ноги, и раздражённо шагает ко мне.

— Что?!

— Ты руку свою видел? Надо проверить на осколки и обработать.

Он приподнимает кисть, разглядывая порез. Молча уходит на кухню. Я иду следом и, пока он промывает рану под струёй воды, достаю аптечку. Беру бинты, кровоостанавливающее, перекись.

— Не надо всего этого, — Захар сдёргивает с вешалки полотенце и обматывает руку. — И так заживёт.

Строго зыркаю на него.

— Тебе точно исполнилось тридцать?!

Он только глаза закатывает, прислоняясь бедром к мойке, а я перехватываю его руку и осторожно раскручиваю полотенце. Не смотрю на мужа, сосредотачиваясь на ране, но чувствую пристальный взгляд. Слышу, как неистово грохочет его сердце.

Не обнаружив осколков, я щедро поливаю порез перекисью. Большой тридцатилетний мальчик возмущённо шипит, пытаясь выдернуть руку, но я не позволяю. Осторожно дую на рану и щедро присыпаю гемостатиком. Расстегиваю манжету рубашки и закатываю рукав. Он уже испачкан кровью, но всё же он мне мешает. Пальцы дрожат, и я невольно удивляюсь сложившемуся парадоксу. Рана у мужа, а трясусь при этом я.

— Порез глубокий… Может стоит съездить в больницу?

— Ещё чего! — снова пытается выдернуть руку.

— Ладно, замри.

Забинтовываю кисть, как умею, и придирчиво осматриваю результат.

— Вот так уже лучше.

Я хочу отойти, но муж не позволяет, перехватывая мою руку. Сталкиваемся взглядами в молчаливом поединке.

— Прости, что не сказал… — говорит тихо. — Я её не приглашал. Всё вышло случайно.

— Захар, хватит. Мне неприятно.

— Но я должен объяснить! Послушай! — он делает паузу, выжидая моей реакции. Я отворачиваюсь, но больше не перебиваю. Захар продолжает: — Мы утвердили модель на рекламу, всё шло хорошо. А когда я уехал в командировку, накануне первой фотосессии, девушка заболела. Вика в срочном порядке искала замену, и Ксюша вызвалась «помочь по дружбе». Когда я вышел на работу, у них уже состоялась фотосессия и был запатентован макет. Я уже не мог ни на что повлиять. Прости… Если бы я был в тот момент в компании, то ни за что бы этого не допустил.

Не дышу, слушая его рассказ. С тех пор, как я работаю в ювелирном деле, про патент знаю не понаслышке. Это не только защита от воровства, но и гарантия и репутация.

— Почему ты не рассказал мне? — спрашиваю после паузы.

— Я… побоялся. Мы и так шатались на краю обрыва, только-только начали стоять уверенней, и сказать об этом — было равносильно толчку в пропасть. Я решил, что лучше переждать ещё две фотосессии и избавиться о неё.

— И когда она уйдёт?

— Через две недели последние съёмки.

Расстроенно качаю головой.

— Лучше бы ты сказал, Захар… Ты даже не представляешь, как мне сложно пытаться тебе верить после всего. И… твоё молчание — как обман. Это предательство.

— Я и сам это понял. Поверь, она мне больше не интересна!

Не верю. Не могу я поверить!

— Я так больше не могу. Я с ума сойду раньше, чем у нас что-то получится.

Муж со вздохом опускает голову. Упрямо сжимает челюсти и хмурится.

— Я не дам тебе развод, — произносит тихо, но твёрдо.

— Не давай, — стараюсь выглядеть безразличной к его упрямству. — Я всё равно уйду.

Одёргиваюсь, но бесполезно. Он только ближе меня притягивает. Почти вплотную.

— И к нему не отпущу.

— А я уйду не к нему.

Прикасается здоровой рукой к моей щеке, проводит большим пальцем по скуле и прижимается своим лбом к моему.

— Значит, никуда не отпущу. Ты только моя, Алиса…

Решительность в его голосе обескураживает. Приятный и такой родной запах его тела будоражит, а горячее дыхание становится частым и рваным, обжигая кожу.

— Моя… Слышишь?

Накрывает мои губы поцелуем. Буквально врезается, неистово и надрывно, словно через секунду наступит конец света. Глушит мой первый порыв отстраниться, с силой к себе прижимает, не давая и шелохнуться. И эта близость, яркая, острая, расползается по венам, как сладкий яд. Сердце бомбит где-то в горле, дыхания не хватает, и я медленно теряю связь с реальностью. Желание затопляет сокрушительной волной.

Чёрт возьми, я уже и забыла, каково это, сгорать в объятиях собственного мужа. Когда всё тело пульсирует, затопленное жаждой. Как мучительно сладко ноет внизу живота, как жаром бьёт ещё ниже. Я уже сама хватаюсь за его рубашку, тяну грубо и нетерпеливо, желая ощутить тепло безупречного тела. Треск ткани стрелой вонзается в сознание и распаляет ещё больше, особенно когда ладони касаются оголённой кожи.

Чёрные глаза гипнотизируют поволокой желания, губы скользят вдоль шеи. Муж рывком усаживает меня на стол, устраиваясь между моими ногами. Дыхание громкое, прикосновения жадные. Я откидываюсь назад позволяя ему скользить поцелуями ниже, закусываю губу, сдерживая стон. Его ладони жадно скользят по моим бёдрам, задирая подол платья, касаются кромки чулок, цепляются за резинку трусиков, и… Бах!

Словно в затуманенной голове свет включают. Я за мгновение прекращаюсь в неживую куклу. Перед глазами кружевные трусы рыжей дряни. Томный взгляд, с которым она танцует и заводит моего мужа. Его короткие взгляды и напряжённое тело. Его желание… направленное не на меня, в котором я — лишь заменитель по долгу обязательств.

Весь огонь, что бушевал во мне, потухает жалким пшиком бракованной петарды. Миг — и ничего не остаётся, кроме крохотного дымка.

Захар чувствует мою отстранённость. Отрывается от моей шеи и заглядывает в глаза.

— Что случилось? — хрипло шепчет, с трудом контролируя дыхание.

Я смотрю на его пьяное от желания лицо и представляю, как он так же ласкал ту рыжую девку из клуба. Как при этом горели его глаза, как частило дыхание. Как он ублажал свои порывы, даже не вспоминая обо мне…

— Отпусти… — губы едва слушаются.

— Лисён…

— Захар, нет! — голос прорезается. — Я не могу! Пожалуйста, отпусти!

Он медленно прикрывает глаза. Выдыхает шумно, сжимая кулаки. Болезненно жмурится и отталкивается от столешницы.

Я поспешно спрыгиваю на ноги, расправляя одежду. В голове настоящая каша. Я в полном шоке.

Захар отходит к окну. Его спина напряжена, руки потряхивает. Он прячет их в карманы брюк, и долго молчит, выравнивая дыхание.

— Это сильно мучает тебя, да? — говорит спустя бесконечность совершенно убитым голосом.

Опустив взгляд, я киваю.

— У меня есть хотя бы один шанс всё это исправить?

Как на это ответить? Разве можно найти ответ на то, чего сама не знаешь?

— Я не знаю, Захар.

— Хотя бы скажи, Алиса, что ты чувствуешь? — настаивает.

— Мне больно, — говорю спустя паузу. — Каждый раз, когда мне становится хорошо с тобой, я снова вспоминаю все те моменты, когда было больно, и разбиваюсь изнутри.

Он молчит, погружаясь в свои мысли, словно сам ответ ищет.

— То есть, пытаясь всё исправить, я только мучаю тебя ещё больше… — слова звучат не как вопрос, а как утверждение.

И они так близки с истине…

— И то, что пытаюсь тебя удержать, тоже… — добавляет следом и с горькой усмешкой качает головой. — Значит, я и тут облажался.

Снова стихает, задумчиво глядя в пустоту.

— Я ведь люблю тебя, Алиса, — поднимая на меня взгляд, он говорит тихо и будто бы смущённо. — Но как последний баран, ни черта этого не понимал, пока всё не разрушил. Как мне тебя отпустить?

Я прикрываю глаза, чувствуя как ёкает сердце. За три с половиной года я никогда не слышала от мужа этих заветных слов. Ни разу. Но сейчас, услышав их, в душе нет никакой радости. Только боль и сожаление от того, как чудовищно поздно они прозвучали.

— Сейчас мне снова больно, — шепчу, сглатывая.

— Это значит, что твоей любви больше нет?

— Она безнадёжно поломанная.

— Но она ведь есть.

— Лучше бы её уже не было… — голос срывается.

Он отворачивается, пряча от меня свои эмоции, но я всё равно чувствую, как ему плохо. И сердце ноет в ответ.

Тишина, повисшая в этот раз между нами по-особенному гнетущая. Будто мёртвая.

— Хорошо, — говорит наконец. — Я не буду тебя держать. Можешь спокойно уйти и в любое время подать на развод.

На мгновение я теряю дар речи. Кажется, будто я ослышалась.

— А все… договорённости?

— Не думай об этом. Оставь это мне. Ты ведь помнишь, что я тебе говорил ещё в начале нашей семейной жизни? Нам можно всё, — его губ касается сухая безжизненная улыбка. — А все недовольные пусть идут лесом…