Глава 48

В понедельник по голове бьёт ещё одна новость — Алиса подала на развод. Сижу в кабинете, глядя на извещение, что вручил адвокат, и меня колотит. Хочется свалить куда-нибудь, надраться, но не могу. Потому что сейчас для нас начнётся главная задница — очередная грызня с Долговым. И не только с ним, мой отец тоже по головке меня не погладит. Но если мой ещё более менее адекватный и будет готов искать варианты решения проблемы, то Долгов церемонится не станет и будет бить прицельно в Алису, чтобы раздавить и вынудить ко мне вернуться.

Три с половиной года назад женили не только нас, но и бизнес. Два дочерних предприятия, в которых наши семьи вкладывали общие силы. Отец — средства и связи, Долгов — влияние сверху и продвижение в тендерах. Основные активы на мне, часть на Алисе, но в этой схеме мы больше пешки, чем реальные собственники. Все доходы идут выше, в компанию отца. И Долгова вряд ли устроит такой расклад, если он решится родственного звена в этой цепочке. Он сожрёт Алису в прямом смысле этого слова, как только узнает. А новости до него доходят очень быстро.

Нужно действовать на опережение. Собираю всех в доме родителей и объявляю о нашем решении развестись. Тут же воздух наполняет шокированная пауза, а немигающие взгляды врезаются в меня давящей бетонной стеной. Держу её в гнетущей тишине, как стойкий оловянный солдатик, и кто бы знал, насколько мне самому хреново от этой действительности.

— А где Алиса? — хрипит нервно тесть, и выглядит так, будто готов достать её из-под земли и сжечь.

— Все разговоры с Алисой — только через меня.

— Да ты в конец охренел?! Где моя дочь?!

— Сбавьте тон, Пётр Алексеевич. Насколько я помню, вы не особо стремились вовлекать её в семейный бизнес. Наш брак для вас, в первую очередь, выгодная сделка. Поэтому здесь и сейчас Алиса присутствовать не обязана.

— Нет, ты слышишь, как он заговорил? — Долгов с выпученными глазами поворачивается к моему отцу. — Так вы ведёте бизнес, Гер?

— К такому решению они пришли вдвоём, — возражает отец. — Так что не нужно сбрасывать на меня все шишки.

— Так я и хочу поговорить с дочерью и вразумить! Это, какого чёрта они удумали? А обязательства перед семьёй кто будет выполнять? Нет, я ей устрою! Она вообще забудет такое слово, как развод…

— Я ещё раз повторяю — перебиваю жёстко, чуть ли не рыком. — К Алисе никто из вас не полезет, — чеканю каждое слово. — Решаем всё здесь и сейчас. С учётом того самого слова «развод».

Тишина. Долгов тяжело дышит, того и гляди на меня кинется, а его жена при этом грохнется в обморок. Так же молча, как и стоит. Никто и не заметит.

— Давайте мы все немного успокоимся, — просит мама, нервно цепляя руку отца.

— Давайте, — выдыхает тесть, нервно вышагивая по ковру, как заведённый. — Я тебе, Захар, дочь доверил не для того, чтобы ты её избаловал до невозможности. Я слишком многое глотал, многое тебе спускал с рук, но больше терпеть не намерен. Если ты не можешь заткнуть за пояс свою жену, то какой из тебя к чёрту бизнесмен? Тюфяк, не умеющий принимать жёсткие решения?

— Так вы с чего-то решили, что мои жёсткие решения должны быть направлены на самого слабого в этой финансовой цепочке, — улыбаюсь недобро. — Такого расклада точно не будет. Не стоит забывать, что всё основные активы дочерних компаний на мне. И многое сейчас зависит именно от меня. Я готов заключить сделку, при которой всё останется в прежнем режиме, независимо от развода. С единственной разницей — за Алисой сохранятся её активы, и доход с них будет уходить сразу ей, минуя основную компанию. Заключить эту сделку я готов, если с вашей стороны не будет никакого давления на Алису. В противном случае — наша договорённость будет расторгнута. Если же мы с вами не сойдёмся во мнении, то я буду настаивать на полном разделе всего, что на нас числится. И учитывая, что у Алисы лишь малый процент общей доли, разглядеть проигравшего можно с закрытыми глазами. Так достаточно жёстко, Пётр Алексеевич? — прищуриваюсь с вызовом.

Лицо тестя покрываются багровыми пятнами. Он хватает ртом воздух и надвигается на меня грозовой тучей:

— Да ты… Да ты… — хрипит, чуть ли не брызгая слюной. — Думаешь, можешь диктовать мне условия?! Я же тебя раздавлю гада! Как псину поганую порву, если только удумаешь такое сделать…

— Стоп! — гремит отец, взрываясь. Режет по Долгову ледяным взглядом и снова рявкает: — Ты сам-то не забываешься, Пётр Алексеевич, с кем и где так разговариваешь?!

— Так это твой сын зарвался вконец! — не уступает в гоноре тесть.

— Ты правильно заметил, он — мой сын, а не твоя собачка на побегушках. И если ты решил, что можешь использовать свою власть, чтобы давить его, то у меня для тебя плохая новость — придётся тебе иметь дело с нами обоими. Рискнёшь?!

Атмосфера накаляется до предела. Злые взгляды сверкают словно молнии, но больше никто не произносит ни слова. Влияние моего отца в обществе отнюдь не меньше, чем у Долгова. Если мы реально сцепимся, наступит та ещё мясорубка.

— И так, предлагаю отправить наших дам выпить чаю, — киваю маме на дверь. Лучше им тут больше не присутствовать. — А самим ещё раз обсудить все возможные варианты и прийти к решению, которое устроит всех.

Возвращаюсь домой без сил, но всё же оно того стоило. К Алисе никто не сунется, и это единственное, чего я на самом деле добивался. Даже себе запрещаю, как бы тяжко не было. Это не просто. Тошно до ломоты во всём теле, иногда расшевелить себя не могу, но пытаюсь отвлечься работой, хватаясь за всё, как в зад ужаленный.

Трясёт. Особенно, когда объявляют дату первого слушания. Срок на примирение — месяц. И каждый прожитый день ожидания высекает на сердце зарубку. Я как в каком-то тумане, до конца не признаю действительность и не вижу, куда двигаться дальше. Хреново, хоть вой. Удавиться хочется, в то же время понимаю, что если это сделает мой нежный цветок счастливее, я должен отпустить.

В один из таких дней выхожу с работы, не глядя по сторонам, и как железный робот иду к машине. Сзади раздаётся торопливая поступь женских каблучков.

— Захар!

Застываю, чувствуя, как в груди разгорается лютая ярость. Ненавижу этот голос до ломоты во всём теле. Оборачиваюсь. Ксюша, с нереально жалобными круглыми глазами, несётся ко мне. Вид, как у подбитой горгульи — лицо искаженно гримасой паники, совсем нефотогеничной для съёмок.

— Ты разве не поняла, что лучше больше не показываться мне на глаза? — цежу с презрением.

— Захар, я не понимаю…

— Я заметил.

— Со мной расторгли все договорённости. ВСЕ! Я не могу попасть в базу! Что происходит?

— А ты реально тупая, — усмехаюсь холодно.

— Это всё ты?

— Одна извилина всё же работает.

— Но почему?! Что я тебе сделала?!

Мне — ничего. А вот Алисе…

— Ты думала, что будешь травить мою жену липовыми фотографиями, поливать её грязью, а я при этом поглажу тебя по головке?

— Я… — она бледнеет. — Я…

— Ну чего ты блеешь? Смелее, Ксюш. Так же смело, как писала Алисе. На что рассчитывала?

— Захар, прости. Хочешь, я скажу Алисе, что всё выдумала? Пожалуйста! Я всё исправлю. Хочешь?

— Я хочу, чтобы ты убралась отсюда. Сейчас же.

— Захар! Не поступай так со мной. Я же знаю, ты не такой!

— Не такой? — переспрашиваю удивлённо. — Откуда ты вообще знаешь, какой я?

Хлопает глазами растерянно.

— Знаю, — утверждает упрямо. — Ты умный, щедрый, заботливый…

— А причём здесь ты? Как это касается конкретно тебя, Ксюш?

Молчит, ещё больше теряясь.

— Забочусь я только о тех, кто мне дорог. Это достаточно узкий круг людей, и ты в него никогда не входила. Проваливай, пока не стало ещё хуже. Поверь, лишиться карьеры модели — не худший для тебя вариант.

— Но… но… я ведь нравилась себе. Я ведь чувствовала…

— Ксюш, не играй понятиями. Этому есть более простое значение. Переспать — не значит жениться.

— То есть… — она едва шевелит губами, глаза — как блюдца.

— То есть — ты мне даром не сдалась. Ни тогда, ни сейчас. Так понятнее?

— Но… но я ведь всё делала. Стала такой только ради тебя, — лепечет какую-то чушь.

— Какой такой? Элитной подстилкой?

— Я не подстилка! — внезапно срывается на крик. — Я всегда любила только тебя! И хотела быть только с тобой!

Я изумлённо на неё таращусь.

— Ксюш, ты больная? Какая любовь?

— Настоящая! С самой первой встречи! А ты… ты никогда меня не замечал. Я так старалась быть такой, как твои девушки! И ты ведь заметил! Ещё тогда, когда вернулся в город. На вечеринке, помнишь? Если бы не твоя свадьба с Алисой, мы бы были вместе! — её несёт, по-настоящему, на какой-то только ей понятной волне.

Щёлкаю перед ней пальцами, заглядывая в глаза.

— Ксюш, очнись. Какие девушки? Какое «вместе»? Свадьба с Алисой у меня состоялась, потому что я сам захотел, несмотря на договорённости. А все мои девушки были проходящим, ничего не значащим в моей жизни элементом. С чего ты решила, что стань ты красивой и доступной, у нас бы что-то сложилось?

Она молчит. В расширенных глазах зарождаются слёзы, её всю колотит. С рычанием дикой кошки, она подрывается ко мне, бьёт кулаками, кусаться пытается.

— Сволочь! Гад! Скотина! — орёт несчастно, рыдая и захлёбываясь слезами. — Чем я хуже?! Почему?! Почему-у-у?!

Мне едва удаётся её скрутить. Смотрю на неё, тяжело дыша от шока, и мороз по коже несётся. От этой странной и горькой истерики, я чувствую себя каким-то неимоверным козлищем. Который навешал ей лапши на уши, переспал, обрюхатил и бросил. Что за дерьмо вообще происходит? Когда я хоть что-то ей обещал?!

К нам подбегает растерянный охранник.

— Захар Германович, помощь нужна? Вызвать полицию?

— Лучше скорую, — отвечаю напряжённо.

Ксюшу вскоре увозят с нервным срывом, а я сижу в машине, пытаясь заглушить её крики в своей голове. Твою ж мать! Я знаю её столько лет, и даже не представлял, что творится внутри неуклюжего рыжего солнышка. Насколько безнадёжный объект обожания она нашла для себя, и как глупо определила ориентиры, на которые стоит равняться. Лучше бы оставалась неуклюжим рыжим солнышком. Давно бы нашла своё счастье.

Я не знаю, насколько всё запущенно, и что ещё может взбрести в эту рыжую несчастную голову, но проверять не хочу. Выдохнув, звоню Касьянову. Он как всегда сразу же берёт трубку и слушает:

— Я по поводу Платоновой Ксении. Она сейчас в больнице, проконтролируй. И… надо бы её куда-нибудь подальше отсюда. Хоть в другой город, хоть в Африку. Если нужно будет подлечить — договорись. Но сделай так, чтобы мы больше никогда не пересекались.

***

Самый долгий и мучительный месяц в моей жизни подходит к концу. Наступает день «икс», безжалостно рассекающий нашу семейную жизнь с Алисой на «до» и «после». Спустя столько времени мы наконец встречаемся перед дверью зала суда. Красивая, как всегда, хоть и немного бледная. Она касается меня рассеянным расфокусированным взглядом, кивает в знак приветствия и замирает у стенки, опустив голову. Вижу, как мелко дрожат её руки, когда она сжимает их в замок. Нервничает, но всем своим видом пытается казаться спокойной и собранной. Внезапно её плечи сникают, вызывая во мне неконтролируемый порыв их обнять. Успокоить, хоть у самого сердце обливается кровью.

Подхожу к ней, не прикасаясь, глажу взглядом.

— Ты действительно этого хочешь? — спрашиваю тихо, голос предательски подрагивает.

Не только ей сейчас нелегко. Меня колбасит не меньше. Алиса вздрагивает, поднимая глаза.

— Да, — выдыхает чуть слышно, поджимает губы, словно решаясь на что-то, а потом неуверенно спрашивает. — Я могу оставить твою фамилию? — отводит взгляд, и к щекам приливает кровь. — Не хочу быть Долговой, — добавляет с толикой отвращения.

Глупенькая. Я бы оставил тебе не только свою фамилию, но и всю свою жизнь. Если б ты только приняла…

— Грушевская тебе идёт больше, — выдавливаю из себя улыбку.

Нас вызывают в зал. Она испуганно округляет глаза, оборачивается, словно сбежать намерена, а потом в глубине её глаз мелькает решимость. Протягиваю свою руку, наблюдаю, как нерешительно она вкладывает в неё свою дрожащую ладошку.

— Идём? — шепчу с отчаянием, и она прикрывает глаза на выдохе. — Или лучше сбежим отсюда?

Отступает невольно, и её реакция режет без ножа. Иногда язык тела говорит куда больше, чем слова. Единственная важная в моей жизни девушка всё для себя решила.

— Идём, — кивает, и мы вместе входим в зал.

Как всё проходит, я практически не запоминаю. Я в каком-то вакууме. Как в трансе подписываю документ, Алиса следом за мной. Она нервно бегает глазами по строчкам, и явно ничего не видит. Когда она сильно волнуется, то полностью дезориентируется на бумаге. Подсказываю, где ей нужно подписать и она дрожащей рукой, медленно выводит свою роспись. Едва кладёт на место ручку, как в тот же момент мои силы отсекает. Стою, не двигаясь, и принимаю новую действительность, в которой мы каждый сам по себе.

— Захар… — шепчет Алиса, пряча повлажневшие глаза. Губы подрагивают. — Спасибо.

И это самая странная благодарность, которую я когда-либо от неё слышал. Благодарность за свободу, настоящую и правильную, в отличие от той, что я пытался ей навязать…