Глава 10

Огромные мурашки, больше похожие на ледяные кратеры, проступили по всему телу и рухнули вниз вместе с душой, оставляя после себя леденящую пустоту, которая поглотила всю меня.

Буквально за долю секунды, пока мой зрачок распахивался, пытаясь высмотреть того, кто стоял за тенью, неумолимо надвигающейся на меня.

В панике я отпрыгнула, выставила руку вперёд, будто пыталась атаковать. Я и пыталась, рефлекторно, не понимая, что именно делаю.

До этого мне не приходилось драться…

Или приходилось? Вдруг я мастер спорта по какому-нибудь единоборству? Сават, например.

В то же мгновение тёплая, большая ладонь обхватила мой сжатый кулак, отвела руку за мою спину, и прямо над собой я услышала приглушенное:

– Палец, Марфа, большой палец должен лежать на остальных пальцах, вот так, – мои пальцы приняли нужное положение под руководством руки говорящего. – Запомнила?

– А? – всё ещё не соображая, гонимая непонятным, необъяснимым страхом, я застыла, как мышь перед удавом, а после заорала, что было мочи: – А-а-а-а-а! А-а-а-а!

– П-ф-ф-ф, – сквозь собственный визг услышала я. – Успокойся, Ма… Марфа, – заткнув мне рот ладонью, хрипло проговорил Мирон. – Тише, тише…

Подхватил меня на руки, понёс в сторону комнаты, в которой мы сидели, пересёк её, очутился в дверях собственной спальни, где должна была спать я.

– Отпускаю, – показал взглядом на свою руку, крепко держащую мой рот, который скривился в ужасной гримасе, готовясь завопить, что есть мочи, как только представится возможность. – Так испугалась? – сочувствующее поглядел мне в глаза.

Зрачок чёрный-чёрный, широкий от тусклого света. Радужка серая, как небо перед проливным дождём, проглядывающее меж тяжёлых туч, и яркий ободок по краю, к которому бегут желтовато-карие лучики… какие знакомые нюансы цвета, такие же знакомые, как запах петитгрейна от руки, что зажимала мне рот.

– Что? – уставилась на Мирона во все глаза, будто впервые видела.

Скользила взглядом от взъерошенных волос, чёрт знает как подстриженных, серых глаз, похожих на грозовое небо, широкого носа с горбинкой, твёрдой линии губ, лишённых всякой чувственности, до каждого сантиметра спортивного, подтянутого тела, готового в любой момент сорваться, рвануть, растерзать меня.

Или за меня?

– Петитгрейн, – выплюнула я. – Откуда у тебя парфюм с ароматом петитгрейна? – выпалила, смотря ровно в глаза, в которых отражалась я и… какая-то вопиющая, кричащая невозмутимость смотрящего. – От твоих рук пахнет петитгрейном!

Мирон нахмурился, озадаченно оглядел меня с головы до ног. Понюхал руку, ту, что держал у моего рта, потом другую.

– Петигрейпом пахнет? Это что такое? – озадаченно покрутил руками перед своим лицом, будто видел их впервые.

Ладони широкие, продолговатые, пальцы длинные, сказала бы – музыкальные, если бы не резко выступающие костяшки и сетка вен. Руки человека, не брезгующего физическим трудом. Сильные руки.

– Освежитель, что ли? – сведя брови, продолжил Мирон. – Ну, да, купил какой-то хвойный, воняет, будто ежи наложили под ёлкой, – криво улыбнулся он, словно за верёвочку потянули уголок рта наверх.

– Петитгрейн – это свежий запах с цитрусовыми нотами и горчинкой в конце!

– В конце? – уточнил Мирон, словно правда ничего не понимал.

А вдруг и правда не понимал, ведь я вела себя, как самая настоящая идиотка. Пришла посреди ночи в чужой дом, устроила истерику, ещё и руками размахивать начала, драться пыталась.

Боже мой! Боже мой…

Марфа, ты – дура!

– Перестань валять дурака! – взвизгнула я, перейдя на «ты», благо мой визави давно это сделал в одностороннем порядке, никак не интересуясь моим отношением к сему факту. – Парфюм в твоей ванной… – я выплюнула название, – с ярко выраженными нотами петитгрейна, и он стоит целое состояние для горщика, за пирожки поправляющего соседке столб!

– А, одеколон, который лимоном несёт? – растянул губы в скалящейся улыбке Мирон. Наверное, так скалятся волки, прежде чем сожрать овцу, добровольно пришедшую в его логово. – Не знаю, что для тебя «целое состояние», но одеколон я купил в районе, в торговом центре, больно старательно девушка рекламировала. Хорошенькая такая, глазастая, кудрявая, титюльки торчком… – продолжил издевательски, будто проверял границы дозволенного. Или я это себе выдумала? – Тысячи не стоило это «состояние», – добавил.

– Титюльки тысячи не стоили? – почему-то ответила я.

Мне-то какое дело, сколько стоили «титюльки» кудрявой продавщицы? Тысяча, две или три? Какая здесь цена на эскорт-услуги для среднестатистических горщиков?

И вообще, вообще, вообще… а-а-а-а!

– Всё, проехали! – выдохнула я, резко отвернувшись от Мирона, спрятав лицо в ладони.

– Проехали, так проехали, – немного свысока, как бы делая одолжение, но вполне миролюбиво, с толикой иронии, ответил Мирон. – Бельё я поменял. Ложись.

Отняла руки от лица, посмотрела на кровать, стоявшую изголовьем у стены, небрежно покрытую атласным покрывалом с воланом по краям, по цвету совершенно не подходящую светло-серым, с сиреневым оттенком стенам.

Кто-то расплатился за проделанную работу ненужной вещью?

Дёрнула за уголок, появился край голубого постельного белья. Стянула окончательно, села в бессилии на край кровати, почувствовав, как упруго прогнулся подо мной матрас.

Совсем ты, Марфа, берега потеряла. На человека накинулась ни за что, ни про что.

Петитгрейн этот… парфюм… О подделках не слышала?

Плевать Мирону с Бурдж-Халифа на Зэ Спирит оф Дубай и иже с ним, наверняка он понятия не имеет, где это, что. Титюльки у продавщицы понравились, он и купил.

Титюльки!

Забралась под одеяло. Легла, вытянувшись по струнке, уставилась на ночник, который оставила включённым в целях безопасности. Будто тусклый свет мог меня спасти, если Мирон захочет причинить мне зло.

– Кхм, – услышала от двери, повернула голову.

В проёме возвышалась мужская фигура, с моего ракурса казавшаяся выше обычного.

– Я чего подумал, – сделал он шаг в комнату, я натянула одеяло до подбородка, иррационально веря в кусок ткани с наполнителем в качестве защиты так же, как в светильник. – Зачем вам с Антониной в Москву ехать? Ни города, ни врачей не знаете.

– Может и знаю… – буркнула я и тяжело вздохнула.

Может, знаю, может, нет.

Может быть ворона, а может не ворона, а может быть корова… А может это дворник был, с огромною метлой…

– Может и знаешь, – отзеркалил Мирон мою интонацию. – Только ехать за семь вёрст киселя хлебать – идея дурная. Есть у меня в области доктор знакомый, невропатолог как раз, доктор наук, дипломов – во! – провёл ребром ладони, показывая жестом сколько дипломов. – Меня после завала в шахте лечил. С нами в палате парнишка лежал, тоже как ты, головой ударенный, – с иронией повторил местную интерпретацию моего диагноза, – так к нему память вернулась. Гипноз, иглоукалывание, ещё какое-то лечение – и выздоровел парень. К этому доктору тебе надо, а не пороги столичных больниц оббивать – только время и деньги потеряете с этими эскулапами.

– Контакты остались этого врача? – схватилась я за идею.

Готова была не то, что в область, в Москву, на Луну, но и к чёрту на куличики отправиться, чтобы вернуть себе себя.

Вспомнить, кто я!

– Остались, – кивнул Мирон. – Завтра с утра позвоню, узнаю, как попасть на приём. Поговорю с Антониной, если хочешь.

– Спасибо! – горячо поблагодарила я.

– Не за что, – равнодушно пожал плечами Мирон, развернулся, чтобы выйти.

– Подожди… те, – опомнилась я. – Мирон, извините меня за… за всё. Я не знаю, что на меня нашло, правда.

– Понимаю, – спокойно отозвался он. – Тяжело тебе, знаю, – посмотрел со странным сочувствием, каким-то… острым.

Не смотрят так на посторонних соседок, которых знают полтора понедельника.

Мирон сделал несколько шагов, разделяющих его и кровать, на которой я замерла притихшей мышкой. Сел рядом, отчего матрас прогнулся, повернулся ко мне лицом, выдавил из себя подбадривающую улыбку.

– Вас… тебя завалило в шахте? – хрипло спросила я, чтобы заполнить образовавшуюся, совершенно неуютную тишину, тогда как хотелось наполнить её совсем другими звуками – поцелуя.

Смертельно захотелось поцеловать эти плотно сомкнутые губы, чтобы они расслабились. Улыбнулись искренне, нежно и ответили мне.

Ночь – время дурацких желаний, особенно когда голова ударенная.

– Давай на «ты», – скривился в подобии улыбки Мирон.

Сложно было считывать его эмоции, впрочем, как у любого человека. Людей я скорее чувствовала, выручала врождённая эмпатия, понять же разумом не могла. Не хватало жизненного опыта, попросту забыла его.

– Давай, – с излишним энтузиазмом, за который сразу же стало неловко, ответила я. – Я про шахту… – напомнила я.

– Завалило, было такое. Через два дня достали.

– Страшно было?

Представила, как это – находиться под завалами, глубоко под землёй, не зная наверняка, что тебя спасут. Озноб пробежал по всему телу, дыхание перехватило от воображаемой картины.

То, что произошло со мной – страшно, но бывают вещи в десятки, сотни раз страшнее.

– Поначалу было, – с привычной интонацией, будто надоело всё на свете, и он делает великое одолжение, обращая внимание на окружающих, ответил Мирон. – Потом потерял сознание, очнулся уже в больнице, в реанимации.

– Мне жаль, – выдохнула я.

И потянулась рукой к голове Мирона. Захотелось провести по волосам, узнать, какие они на ощупь.

Жёсткие, мягкие, шелковистые?

Он нагнул голову, угадав мой жест. Прикрыл глаза, отчего упала тень от ресниц. Волосы оказали густыми, мягкими, похожими на шёлк, ощущались ладонью живым существом. Знакомым и родным.

Тыльной стороной ладони провела по лицу. Задела подрагивающие ресницы, щёки, покрытые жёсткой щетиной, твёрдую линию губ, которые на мгновение расслабились, будто потеряли контроль, и снова приняли обычное выражение.

Опустила ладонь на шею, почувствовала кантик волос сзади и сонную артерию, по которой неслась кровь, гулкими, сильными ударами отдаваясь в мои тонкие, трепещущие пальцы.

Закрыла глаза, повинуясь внутреннему велению, рефлексу или инстинкту, назовите, как хотите.

Через бесконечно тянущееся секунды, почувствовала то, что, оказывается, ждала.

Горячее дыхание у своих губ, окатившее знакомой свежестью петитгрейна с тёплыми нотами древесины и чего-то незнакомого, по-настоящему мужского.

Сухие губы бережно прикоснулись к сухим губам, будто снимали осторожную пробу. Ступали на зыбкую почву, опасаясь нарушить хрупкую нежность, повисшую между нами в этот момент.

Никто не стремился углубить поцелуй, форсировать события, настаивать на продолжении.

Короткое прикосновение, острожное и деликатное, оставившее после себя послевкусие горького апельсина и надежды.

Проснулась я, укутанная в одеяло. Рядом лежал Мирон, позволив мне уткнуться носом в его плечо – единственная близость, помимо короткого, девственного поцелуя, случившаяся между нами этой ночью.

Выскользнула из спальни. Быстро переоделась в свою одежду, захватила пижаму, решив, что отдам после стирки.

Вышла на улицу, вдохнула влажный холодный воздух, перемешанный с ароматом прошедшего дождя, осени, лесной прелости, грибов, реки.

На крыльце сидела Мара, наблюдая зарождение нового дня, строя планы на будущее. Недовольно повела носом, увидев возмутительницу утреннего спокойствия, с лёгкостью перепрыгнула на лавочку рядом, прошлась, выгнув спину, уселась, сверля меня зелено-жёлтым взглядом.

Я пробежала улицу, опасливо оглянувшись, чтобы не встретиться ни с кем из соседей, представив волну сплетен – головой ударенная провела ночь с чалдоном бестолковым.

Заскочила в дом, спешно разулась, отметила про себя, что дверь-то я, оказывается, ночью не закрыла. Заострять внимания не стала, слишком многое крутилось в голове, грудь сжимало от сладкого волнения, предвкушения счастливого...

Кому нужны сокровища деда Петра, Гусевский хрусталь или фаянсовые тарелки времён СССР?

– Явилась, – услышала я густой бас, заскочив на собственную кухню.

В это же мгновение дверь за моей спиной с грохотом захлопнулась.