Глава 15

– Вот что, Марфа, – говорила Антонина, когда приехала за мной в больницу. Мы сидели в автомобиле Николая на заднем сидении, впереди сам Николай и Мирон – его забрали из отделения полиции. – Думаю, переберусь я к тебе, раз такое дело. Ох, горюшко-то горе… – громко вздохнула, уставилась в окно, через несколько минут продолжила: – Если хочешь, ты давай к нам, только сама видела, тесно у нас, малой постоянно ноет, как бы хуже тебе не стало, – ещё раз вздохнула, с искренним сочувствием, переживанием.

– Не надо, – покачала я головой.

– Как «не надо»? – всколыхнулась Антонина. – Следить за тобой нужно, чтобы снова не рванула. Сейчас МЧС нашли, повезло, морозов нет, а через месяц снег ляжет, никакие спасатели не помогут, случись чего. Врач сказал, у тебя эта… драпомания!

– Дромомания, – поправила я. – Нет у меня никакого психического расстройства.

– Чего ж убежала тогда? – крякнул Николай, прокашлявшись.

– Не знаю, – неопределённо повела я плечами.

Что я могла ответить?

Рассказать правду хотелось ужасно, но что-то, вернее кто-то, подсказывал, что это паршивая идея.

Не успела я «найтись», как врачи лихо диагностировали у меня дромоманию, иначе вагабондаж или париоманию.

Быстрый запрос в гугл сказал, что это – психическое расстройство, импульсивное и непреодолимое влечение к перемене мест, бродяжничеству и частым уходам из дома без видимой цели или планирования.

Вот так – раз, и психическое расстройство в анамнезе, помимо амнезии.

Два – окажешься в психушке «для своего же блага».

– Тяжело тебе будет, Антонина, – вставил Мирон, как всегда нарочито равнодушным тоном.

– А что делать? Родная кровь, как оставишь, – погладила меня по голове, как маленького ребёнка или зверюшку непутёвую. – Буду дважды в день мотаться домой, двенадцать километров всего, недалеко.

– Ага, – ухмыльнулся Мирон. – Особенно зимой.

Антонина снова вздохнула, тяжело, протяжно. Я уставилась в окно, вскользь глянув на Мирона. Он был в той же одежде, что в землянке, похожей на ту, в которой появился на крыльце дома, когда выдернул меня из лап Хряка с подельниками.

Интересно, как он себя сейчас чувствует? Посторонняя, ни к чему не причастная женщина должна заботиться об его объекте наблюдений, усложнять себе жизнь, уставая от ежедневных поездок туда-обратно…

Совесть не мучает, нет?

– Горячку не пори, от твоего метания на два дома никому проще не станет и не решит ничего. Уедешь ты домой, а Марфа в это время в путь отправится, – сдержанно усмехнулся Мирон.

В путь, да.

Последний, – хотелось добавить, но я, конечно, промолчала.

– Значит, с нами жить будет, – резюмировала Антонина.

– Приглядим мы с тёть Грушей, – чуть растягивая гласные, произнёс Мирон. – Не чужой человек Марфа.

– Мало тебе проблем, – сочувствующе пробурчал Николай. – В полиции больше суток продержали! Стёпку сразу, считай, отпустили, а тебя до последнего мурыжили, пока Марфу не нашли в лесу… Эх, вот времечко настало, ни за что, ни про что человека хватают.

– Зачем Кнута держать-то? – спокойно отозвался Мирон. – Он, как свалился на крыльце, сразу вырубился, а я хоть и выпивши был, но при памяти. Выходит, свидетель. Чего только свидетель – неизвестно, – криво улыбнулся он. – Ничего не видел, не слышал, но закон есть закон.

Точно, dura lex, sed lex, осталось выяснить, какое отношение этот представитель закона имеет к самому закону?

– А машину у дома Марфы видал? – вставил Николай. – Люди говорят, была машина, незнакомцы шатались по Сапчигуру.

– Не, машины никакой не видел, – спокойно ответил мой куратор – он же куратор? Или охранник? Надзиратель, может? – То дачники наверняка были. Несколько дней назад приезжали парочка мужиков, интересовались житьём-бытьём, как тут у нас, что. Сказали, хотят к лету дачу купить, дом ищут. В Алексеевке присматриваются, к нам заскочили из интереса.

– Алексеевка-то получше будет, станция ближе, автобус дважды в день, – важно кивнул Николай.

– Я так же сказал, – отозвался Мирон. – У нас что для дачников имеется? Пара магазинов и река без пляжа. А там клуб, центр садовый, ресторан, – последнее произнёс прямо-таки с пиететом, осталось расшаркаться с поклоном в сторону неведомого ресторана в Алексеевке.

– Ну и правильно, – вставила слово Антонина. – Так что с Марфой, Мирон? – вернула беседу в интересующее её русло.

Плевать на дачников, такие перцы каждую неделю по Сапчигуру разъезжают. Некоторые действительно домишко приглядывает, а иные любопытничают, на заброшенную шахту хотят попасть, про несметные богатства в недрах расспрашивают.

Какие богатства в Сапчигуре? Грибы, ягоды, да снег зимой.

– Присмотрим, говорю, мы с тёть Грушей за Марфой. Ты, если переживаешь сильно, раз в день приезжай, но жить сподручней дома. Внук у тебя, дочери помощь нужна.

– Ты как, Марфа? – уставилась на меня Антонина.

А я как?.. Каком кверху, блин!

Можно подумать, кого-то всерьёз интересует мнение объекта наблюдения, ударенного головой.

– Пусть и правда Мирон с бабой Грушей приглядывают? – заглянула мне в глаза Антонина.

– Пусть… – согласилась я, изо всех сил пытаясь изобразить если не энтузиазм, то хотя бы осторожный оптимизм.

Если я действительно та, что сказал Мирон, то сильнее впутывать Антонину и остальных в эту историю не стоит. Достаточно того, что они уже увязли в том, к чему не имели и не могли иметь отношения.

Господи, где Антонина, её семья, Николай, а где – Вашингтон Сквер Вест, Филадельфия, США, Гарвардская и Уортонская школы бизнеса, Милан, район Квадронно.

Уверена, из набора этих слов, знакомым им окажется несколько, и то лишь слова сами по себе.

Плевать Николай хотел на Уортонскую школу бизнеса, начхать Антонине на Милан с Вашингтоном, это вам не снасти к зимней рыбалке и не запасы картофеля на зиму – вот это важно, вот об этом стоит подумать.

Вашингтон же… то ли столица США, то ли Нью-Йорка – плевать с Эйфелевой башни.

На Гюстава Эйфеля тоже плевать!

За разговорами не заметила, как добрались в Сапчигура. Я смотрела на знакомые уже дома, встреченные лица, и ловила себя на обиде, что это – не моя жизнь.

Остановились у дома деда Петра, выбрались. Я с опаской огляделась, покосилась в проулок, где был припаркован автомобиль тройки во главе с Хряком. Машины не было, следов протектора не осталось – дождь.

На пороге дома замерла как вкопанная, боясь сделать шаг вперёд.

Что я там увижу? А если потёки крови и три трупа? Понятно, такого быть не могло, полиция побывала в доме, без экспертов и обыска, с поверхностным осмотром, но осмотрела же.

Воображению же не приказать, разыгралось со всей силы, подкидывая картинки одна страшнее другой.

– Не бойся, – шепнул Мирон мне на ухо, подталкивая к двери, пока Антонина с Николаем замешкались у машины.

Преодолевая мандраж, я зашла в… хотела сказать, в собственный дом, только дом, как оказалось, не мой.

Всё на своих местах, так же как было тем утром, когда я рванула в сторону тайги, повинуясь указанию бестолкового чалдона. Указанию, замечу, не мне, а кошке.

Мирон завёл кошку, назвал её Марой, ругался с ней громко, на весь белый свет кричал, и когда пришло время, никто не обратил внимания на привычные вопли в конце улицы. Снова Куча с кошкой что-то не поделил. Живёт бобыль бобылём, неудивительно, что с животиной общается, как с человеком разумным.

Антонина зашла следом, огляделась всё с тем же тяжёлым вздохом. Ужасно хотелось сказать, чтобы она перестала чувствовать себя виноватой, что не имеет отношения ко всей этой истории с амнезией, дромоманией и любыми другими психическими отклонениями у меня – совершенно постороннего человека для неё. Что может жить спокойно, как жила до момента, как навязали «племянницу» с ударенной головой.

– Приготовлю сейчас, – заглянула она в холодильник, оглядев скромные запасы еды.

– Я сама, – поспешила заверить я.

Достаточно того, что человека беспардонно используют втёмную, не хватало превратить в кухарку и домработницу.

Нельзя настолько бесцеремонно пользоваться доверием людей.

Или «неким силовым структурам» можно всё, даже то, что нельзя?

– Сама так сама, – согласилась Антонина, закрыла холодильник.

– Езжайте домой, поздно уже, – предложила я.

Выписали меня после обеда, пока одно, пока другое, дорога, время подбиралось к вечеру. Мне заняться нечем, а у Антонины полный дом людей, внук, огород с последним урожаем, который собрать нужно, домашний скот. Дел – громадьё.

– Я позвоню, – засуетилась та в ответ. – Или хочешь, поехали к нам. В тесноте, да не в обиде.

– Спасибо, не стоит, – горячо поблагодарила я, чувствуя угрызения совести за ложь свою и чужую.

Антонина поспешила к Николаю, оставшемуся на улице, у машины. Я громко попрощалась с обоими, помахала рукой с крыльца, вернулась в дом, где всё это время находился Мирон.

– Где ты их? – выпалила то, что не могла больше в себе держать.

Не знаю, что бы я делала, узнай, что прямо здесь, вот в этой комнате, служащей мне кухней, у допотопной плиты, рядом с печью, убили людей.

Троих!

– Не здесь, – вопиюще равнодушно ответил Мирон. – И они живы, если тебе станет легче.

– Живы?

– Не совсем здоровы, но живы, главное, больше не представляют опасности для тебя. Их увезли специально обученные люди в специально обустроенное место.

– Отлично… – выдохнула я, почувствовав, будто с плеч упал многотонный груз.

– Пока ты в безопасности, относительной, но всё же… – глухо проговорил Мирон. – Что? Займёмся ужином? – бодро предложил, вернее, констатировал: «Сейчас мы будем готовить ужин, а если ты, дорогая Марфа, Мара или Глаша, против, то никому это не интересно». – Что скажешь по поводу тыквенного супа-пюре? – мгновенно перевёл тему.

– Не знаю, – пожала я плечами. – Я люблю суп-пюре из тыквы? – поинтересовалась я, приподнимая бровь.

Объект я или не объект?

Мне самой не полагается что-то любить или ненавидеть, для этого у меня есть товарищ из неких силовых структур, целый Мирон Куча.

Куча, да…

– Такой информации у меня нет, – небрежно ответили мне, напрочь проигнорировав ехидство в моём голосе. – Заодно и выясним.

– О, Куча, и ты здесь! – на пороге появилась бабушка Груша, без стука зайдя в дом.

Я сделала пометку в памяти, что нужно ввести в привычку закрываться.

Сапчигур – безопасен, вот только моя жизнь далека от понятия «безопасность».

– Здравствуйте, бабушка Груша, – отозвалась я.

– Приветствую, – махнул рукой Мирон.

– Значит, не врёт Стёпка… врезал ты ему? – уважительно протянула бабушка Груша. – Правильно! На чужой каравай рот не разевай! Удумал тоже, пьянь пьянью, а лыжи навострил к молоденькой. Сладилось у вас, значит? – хитро улыбнулась бабулька, прищурилась, смерив оценивающим взглядом обоих.

Я уставилась на Мирона, Кучу этого…

Что, интересно, у нас сладилось? Когда?

– Вроде сладилось, – подошёл ко мне Мирон, обхватил за плечи, прижал к себе властным жестом, отчего перехватило дух, что совсем не входило в мои теперешние планы.

Совсем недавно помимо воли у меня проскакивали мысли о Мироне, как об интересном мужчине. Сейчас – нет, нет и нет. Выяснилось, что я и имени его не знала, зато знала, что он смотрел на меня, как на… предмет мебели, который нужно защищать от злоумышленников.

Антиквариат. Редкую этажерку с секретом или сундук с важной информацией, спрятанной в двойном дне.

– Вот это хорошо, вот это правильно. Всегда говорила, не такой ты и бестолковый, хоть и с кошкой разговариваешь.

А я, видимо, не такая и ударенная головой… раз «сладилось» с «не таким уж бестолковым».

– Кнута отваживай, Марфа. Пустоголовый он, три извилины в голове и те водкой залиты. Поняла меня? – строго посмотрела на меня, пришлось в ответ кивнуть.

Отлично. За то время, что я пряталась в землянке, по Сапчигуру шарились неизвестные дачники, присматривали дом на лето, решили в итоге, что в Алексеевке лучше.

Кнута забрали в полицию, сразу отпустили под подписку о невыезде, потому что свидетель моего исчезновения был пьян и ничего не помнил.

Куча же просидел всё это время в камере. Он пьяным не был, но и меня почему-то не видел. Зато устроил драку на крыльце моего дома, и не просто так, а по уважительной причине – любовной.

Ведь у него неожиданно сладилось с соседкой. А что головой она скорбная, с амнезией, дромоманией, атаками паническими, ещё парочкой психических отклонений – сущая ерунда.

Страсти-то какие…

Постмодернистские интерпретации Шекспира Тома Стоппарда, а не жизнь Марфы Петровой в Сапчигуре.