Глава 17

Я сидела за столом в доме Мирона, уставившись в окно, там сгущались сумерки. Порывистый ветер нагибал кустарники и ветки единственного дерева прямо напротив калитки, даря чувство неясной тревоги.

Впрочем, вполне ясной. Любой бы на моём месте тревожился, переживал, бесконечно анализировал, пытался разгадать головоломку под названием «Моя жизнь».

Мне же, похоже, досталась самого высокого уровня.

– Щи, – объявил Мирон, заходя в комнату и водружая чугунок – да, да, именно чугунок, – на стол.

– Ничего, что на ужин щи? – почему-то вздохнув, спросила я.

Не то, чтобы меня не устраивали щи на ужин, всё меня устраивало. И щи, и пирожки, испечённые бабушкой Грушей, и яблоки с мёдом на десерт. Просто нужно что-то говорить, я и сказала.

– Томлёные щи с крошевом не бывают не вовремя, – важно отреагировал Мирон.

– С чем? – перевела я взгляд на хозяина дома.

Звучит как-то… не аппетитно. Хотя, что бы понимала Тамара Сафина в томлёных щах?.. Что-то подсказывало, что вряд ли в прошлой жизни я питалась супом из чугунка, если только в рамках экотуризма.

– Эх ты, – вздохнул Мирон. – Квашеной хряпой, – пояснил он, смотря на меня с откровенной насмешкой.

Ну, простите, господин представитель неких силовых структур. Или правильней «товарищ»?

Не знаю я, что такое хряпа, не довелось встречаться. Не водятся хряпы на юге Франции, в замках в стиле ренессанс.

– Хряпа – это нижние листья белокочанной капусты. Крошево – это квашенные листья этой самой капусты, – назидательно продолжил, будто я второгодница, забывшая таблицу умножения.

Хотя таблицу умножения я как раз не забыла. Помнила дифференциальные уравнения, дискретную математику, и как рассчитать рентабельность продаж по формуле ROS. Откуда я всё это знала, в моей голове информации, естественно, не находилось.

– Приятно аппетита, Марфа, – сказал Мирон, поставив передо мной полную керамическую тарелку.

– Приятного, – кивнула я и принялась есть.

Вкусно… На самом деле вкусно. Может, это генетическая память во мне говорит? Хотя, логичней было бы ей в сторону казы или буята смотреть.

– Умение готовить и знания про хряпу – это часть подготовки сотрудников неких силовых структур? – спросила я через время, не скрывая ехидства в голосе.

– Ага, – усмехнулся в ответ Мирон. – У нас обязательный курс домоводства.

– Может, ты ещё как кот Матроскин вышивать умеешь? – поддела я, неизвестно зачем и почему.

Скорей всего злилась на продавщицу, передающую привет, несмотря на то, что логики и хоть какого-то объяснения собственным эмоция не находила. Просто злилась, потому что злилась, как Портос, он же барон дю Валлон де Брасье де Пьерфон дрался, потому что дрался.

– Обязательно, – улыбнулся он. – Узловым швом, очень удобно – можно модерировать стежки и прочно фиксировать.

– Какая разносторонняя личность, – улыбнулась я в ответ.

Вышивать умеет. Щи готовит. Что такое «хряпа» и «крошево» знает. Местным продавщицам нравится, и не только местным.

– Тебе, кстати, продавец привет передавала, – не выдержала я.

– Какая именно? – равнодушно поинтересовался Мирон, глянув на меня, как на… муху, не впавшую в диапаузу по осени.

– Не знаю имени. Невысокая, блондинка, с кукольными ресницами.

– Маша, – констатировали мне в ответ. – Что сказала?

– Интересовалась, сошлись мы или нет, – прошипела я, один в один Мара, когда кто-то покушался на её территорию или её саму.

– И что ты ответила? – спокойно, откусывая пирожок, спросил Мирон.

– Сошлись, – развела я руками. – Мы же сошлись, – ответила, отзеркалив интонацию.

– Не переживай, это не навсегда, – равнодушно произнёс он, глянув как всегда сверху вниз.

– На сколько? Сколько я здесь ещё пробуду? Сколько продлится моя амнезия? Я вспомню хотя бы что-нибудь из своей жизни?

– Не могу знать, это не я решаю. Возможно, всю осень, может быть зиму, весну, лето…

– Год?.. – опешила я.

– Может быть и два, главное – твоя безопасность и, естественно, безопасность твоей сестры.

– Я это слышала миллион раз, – выдохнула, чувствуя горечь на языке.

Фантомную, но от этого не ставшую менее острой и болезненной. Я не хотела находиться здесь, я хотела свою жизнь, какой бы она ни была. С замком на юге Франции, погибшей семьёй и опасностью, окружающей меня.

– Кто была та женщина, которая оказалась на месте взрыва с Сафиным Димом? – спросила я.

Считать чужого человека отцом никак не выходило. Про себя я смирилась, что скулы мне достались не от мифического Семёна, а от вполне конкретного Дима, вслух же назвать изображение на экране отцом не получалось.

– Ты, – сухо ответил. – Считается, что вас в машине было двое. Сначала была версия любовницы, в процессе расследования она была опровергнута, нашлись свидетели, которые видели, как ты садилась в салон автомобиля.

– Любая генетическая экспертиза покажет, что это не я, – фыркнула я.

– Она и показала, – равнодушно пожал плечами Мирон. – Тебя принялись искать – это наша недоработка. Не успели быстро подчистить следы… сейчас делается всё, чтобы не осталось никаких сомнений. Официально Сафина Тамара Димовна погибла вместе со своим отцом.

– Спасибо, – фыркнула я со злостью, снова неизвестно на что.

– Послушай, я понимаю, насколько тебе тяжело. Поверь, как только станет возможно, тебе вернут твою жизнь.

– Но не мою семью, – покачала я головой, чувствуя не столько горечь от потери близких людей, сколько обиду, что не могла их даже оплакать.

С тем же успехом я не могла горевать по любому почившему актёру или певцу, чьё изображение случайно попалось мне на глаза. Вернее, гипотетический актёр был мне ближе, я могла видеть его работы, знать о его личной жизни, привычках, читать о нём, заглядывать в его блог.

О собственной семье я знала ровно то, что мне позволялось знать – написанные под копирку третьесортные статейки, и хорошо, если копирайтером, а не бездушным искусственным интеллектом.

– Семью не вернуть, – согласился Мирон. – Будешь доедать? – явно перевёл он разговор, уходя от дальнейшего выпытывания.

– Да, конечно, – кивнула я.

Аппетита не было совершенно. На еду не хотелось смотреть, думать о ней, но раз в день приходилось запихивать в себя хоть что-то. Томлёные щи, конечно, не чили-краб, его здесь невозможно найти, а крошево – пожалуйста.

Почему мне вспомнилось самое распространённое блюдо в ресторанах Сингапура, вопроса не возникло.

Звуки сабвуфера проходят сквозь тело, отдаются во внутренних органах, звучат эхом на краю поплывшего сознания.

Вспышки разноцветных лучей, скользящие по вспотевшей, заходящейся в эйфории толпе, слепят.

Голова кружится и гудит. Во рту сухо.

Какие-то люди кружат вокруг, как акулы. Чувство надвигающейся опасности, неясной, но острой как лезвие бритвы, тревоги, наваливается многотонной плитой, не давая вдохнуть, выдохнуть, понять, кто я… где?

Картинка вокруг расплывается, меняется, как кадры авангардного кино.

Мелькающая картинка перед глазами изменилась, будто шторы сдёрнули рывком.

Я резко села, с трудом вдохнула, обвела взглядом спальню Мирона. Окно, смотрящее на двор, кустарники, кряжистое дерево, пронизывающее корявыми ветвями темноту ночи, отблеск фонаря во дворе дома, тускло горящего через три проулка.

Выдохнула, начала размеренно дышать, считая до десяти и обратно.

– Могу научить технике дыхания, которая помогает успокоиться, – услышала от двери.

Подскочила от неожиданности.

В проёме стоял Мирон.

Взлохмаченные волосы, будто со сна, лицо при этом не сонное, странно для глубокой ночи. Свободные штаны, светлая футболка плотно облегает мышцы груди и живота, поверх накинута рубашка.

Не уточняя, нуждаюсь ли я в предложенных услугах, Мирон зашёл в комнату, сел на край кровати, окатив холодом с улицы. Интересно, куда ходил среди ночи? К Маше или замужней зазнобе?

– Одна из самых простых известных техник – четыре-семь-восемь. Медленный вдох через нос на четыре счета, задержка дыхания на семь счетов, выдох через рот на восемь счетов. Вдох через нос на четыре, – вдохнул он, показывая жестом, чтобы повторяла за ним. – Задержка дыхания на семь. Раз, два, три… – отсчитал он до семи, не отводя от меня внимательно взгляда. – Выдох через рот на восемь счетов, – слегка прикоснулся к моим губам, показывая, что пора выдыхать. – Раз, два, три, четыре… Молодец. Повтори несколько раз.

По неизвестной причине я повторила.

Действительно, стало заметно спокойней. Вот только вряд ли помогла волшебная техника, будь она «четыре-семь-восемь» или «три-пять-шестнадцать».

Успокаивало меня присутствие Мирона само по себе.

– Можно использовать диафрагмальное дыхание, – продолжил он. – Вдох животом, выдох – через чуть сжатые губы. Вдох, – бесцеремонно приложил руку к моему животу, напоминая, что вдохнуть я должна именно туда. – Выдох, – впился взглядом в мой рот. – Выдох, – хрипло прошептал он. – Вдох…

Я закрыла глаза, погружаясь в вязкую нирвану от серого взгляда напротив и привычного запаха петитгрейна…

Выдохнула я уже в мужские губы, казавшиеся жёсткими, на деле же оказавшимися нежными, деликатными, влекущими за собой в водоворот поцелуя столь головокружительного и манящего, что остановиться сил не нашлось.

Дыхание на несколько секунд прерывалось, после участилось в унисон к скакнувшему в небеса пульсу. Сердце после остановки рвануло на бешеной скорости, разгоняя по телу кровь.

Мирон вплотную придвинулся ко мне. Я чувствовала не только запах петитгрейна, холод улицы, но и твёрдость мужского тела совсем рядом, вплотную ко мне.

– Сексуальная ночнушка, довольно милая… – пробурчал он в губы, почти не отрываясь от них.

Рука Мирона чувственно, с нажимом поднялась по моему бедру, задирая ткань сорочки, которую только в бессознательном состоянии можно было назвать «сексуальной» и «милой».

Рвущееся возражение, вкупе с раздражением, прервал Мирон, чьи пальцы начали выводить узоры на моём животе, то поднимаясь к солнечному сплетению, то опускаясь в самый низ.

Губы Мирона оторвались от моих губ, позволив мне перевести дыхание. Опустились на мою шею, прошлись к уху, оставляя череду мелких поцелуев, опустились на мочку, легко прикусив.

Приятно…очень приятно… почти невыносимо…

От твёрдого тела Мирона веяло жаром и настолько очевидной силой, что сводило дыхание и плавился мозг. Любые попытки мыслить трезво летели в неведомые дали, вместе с моим раздражением, страхом, невысказанной болью.

Его пальцы настолько нежно, почти невесомо, прикасались ко мне, с таким вопиющим трепетом, что невольно верилось в нежность и даже влюблённость.

Он определённо знал, что делал и зачем, а я поддавалась на манипуляцию, позабыв всё на свете.

Каждое прикосновение – ровно в цель, отправляющее горячую волну прямо между моих ног, где мучительно медленно и неумолимо распалялся жар желания.

Мирон надавил мне на плечо, вынуждая опуститься на спину, навис сверху, окутывая жаром тела и исследующим взглядом, блуждающим по моему лицу с одним-единственным вопросом: да или нет? Нет или да?

– Да, – озвучил он моё решение, сделав вывод из рваного дыхания и стонов, которые вырывались из моего рта.

Сразу же вернулся к моим губам, почти так же нежно и деликатно, как было до этого, но что-то неуловимо изменилось.

Мирон глубоко погрузил язык мне в рот, сплёл с моим и начал чувственный, невозможно пошлый танец. Я не знала, целовалась ли я когда-нибудь так, но по ощущениям это было новым, обезоруживающим опытом.

Чем-то слишком интимным, слишком сокровенным, слишком развратным, слишком нереальным.

Невольно я извивалась и влажно стонала в ответ.

Мужская рука плавно опустилась от пупка вниз, накрыла мой лобок. Пальцы ласково задели половые губы сквозь намокшую ластовицу обычных трикотажных трусов. Надавали ниже, слегка погружаясь в меня вместе с влажной тканью.

От неожиданности я свела колени. Вышло, что просто-напросто зажала мужскую руку между своих ног, не позволяя ей выскользнуть.

Мирон лишь ухмыльнулся и продолжил свой наглый поцелуй, втягивая мой язык в свои развязные движения. Одновременно отодвигая низ моих трусов в сторону, вызывая слабый протест.

Мгновенно возражение погасло, стоило почувствовать, как умелые пальцы погружаются в меня. Мышцы лона рефлекторно сжались, крепко обхватывая добычу, запульсировали, увеличивая удовольствие.

Мирон выдохнул, отстранившись от моих губ, позволив себе на несколько секунд перевести дыхание.

Влажно прошёлся поцелуями по шее, мочке уха, подбородку, скользнул языком до уголка губ и обратно к мочке, чтобы прикусить, вызывая колкую боль и пронизывающее тело насквозь желание.

Одновременно с этим двигался во мне пальцами.

Быстрее, быстрее, ещё быстрее, не сбавляя темп. Уверенней, резче, сильнее.

Интуитивно я выгнулась, подстраиваясь под темп умелых пальцев, напряглась всем телом, стремясь достигнуть кульминации, пока затихшие мысли, боль и страх не вернулись в мою голову, совершенно пустую прямо сейчас.

Невероятное, невозможное чувство! Запредельное!

За гранью всего, что я помнила о своей жизни!

– Твою… – хрипло прошептал Мирон, пошло лизнув мой рот. – Мара, – простонал он, увеличивая амплитуду движения руки.

Да, да, да… быстрее, ещё, ещё… ещё…

Оргазм накрыл меня настолько оглушающей волной, что на несколько секунд показалось, что я умерла. На самом деле, без возможности воскреснуть в неведомом краю Забайкалья, с чужим именем, внешностью, навязанными воспоминаниями и жизнью.

Просто умерла.

Взгляд серых глаз напротив, в который я упёрлась, стоило разомкнуть веки, сказал, что я выжила.

И буду жить ещё долго.