Глава 19

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, растерявшись.

– Я здесь живу, – спокойно ответил Мирон.

Если он Мирон, конечно, а не… я внимательно посмотрела на своего надзирателя, представляя, как его могут звать.

Александр, например, Роман, Борис или Ярослав.

Ярослав вряд ли, внешность скорее скандинавско-германская, чем славянская, хотя, если он действительно чалдон, то вряд ли потомок викингов или норманнов…

Господи, какая ерунда приходит в голову!

– Я помню, что ты здесь на задании, – огрызнулась я. – Здесь, в… спальне, – хотелось сказать «в моей комнате», но правда была в том, что на расстоянии тысяч километров вокруг не было никакой моей комнаты.

– Не знаю, наверное, хочу поговорить. У тебя плохое настроение? – оценивающе посмотрел на меня, окинув анализирующим взглядом с головы до ног и обратно.

Я неопределённо повела плечами, не зная, что ответить.

Положим, настроение у меня плохое, и?.. Что?

Примчится цирк, четыре клоуна и один воздушный акробат, чтобы развеселить меня?

Построят летучий корабль?

Или вернут мою жизнь?

– Мне показалось, сегодня был хороший день, – утвердительно уточнил Мирон.

Именно утвердительно. И именно уточнил.

Прозвучало странно… дезориентирующие как-то.

– Тебе совсем не понравилось? – добавил мягче.

– Понравилось, – ответила я вполне искренне.

Почему должно не понравиться?

Шоппинг всем девушка поднимает настроение.

Да, по логике я должна была остаться недовольна уровнем магазинов, в которых мы побывали. Тамару Сафину устроят бутики лишь уровня лакшери, только где я, а где эта Тамара…

На том же расстоянии друг от друга, как Земля от Нептуна, и того дальше.

Я побывала в новом для себя месте. Новом не только для Тамары, но и для Марфы, или кем бы я ни была на самом деле.

Вкусно поела в ресторане, пусть это не «Labyrinth», не «Odette». Насладилась бурятской кухней, полюбовалась на этнические интерьеры заведения, в которое мы зашли, вернулась в хорошем настроении… почти хорошем.

Неважно.

– Я бы хотел, чтобы ты не чувствовала себя настолько скованной, – огорошил меня Мирон.

– Скованной? – опешила я. – А как я должна себя чувствовать? Ты врал мне в течение долгого времени, ты готовился врать, – подчеркнула я слово «готовился», потому что это грёбаная правда, с которой приходилось жить.

Мирон – как бы его на само деле ни звали, хоть Шарль Ожье де Батс де Кастельмор, чёрт побери – поселился в Сапчигуре за пару лет до сегодняшних событий.

Он привёз меня сюда, назвал другим именем, внушил всем, в первую очередь мне самой, что я – Марфа Петрова. Сейчас живёт со мной в одной доме, делая вид, что мы «сошлись», тогда как мы не то, что не сошлись, я не знаю, кто он такой.

Даже точно не знаю кто я такая.

Спасибо за ссылки на статьи в интернете. В пол благодарю!

С тем же успехом я могла читать жизнеописание королевских пингвинов или сурикатов – познавательно, только я при чём?!

И при этом я не должна чувствовать себя скованной?

Удивительно, что я вообще что-то чувствую!

– Поверь, я понимаю, насколько тебе тяжело, действительно понимаю.

– Ты не можешь этого понимать, – отрезала я.

– Я тоже нахожусь вдали от своих родных и близких, – выдал Мирон.

– Они мертвы? – резче, чем стоило бы, спросила я.

– Не все… – расплывчато ответил он. – Но ты должна понимать, я знаю, что такое потеря. Я тоже, как и ты, терял близких, точно так же не могу просто взять и увидеть тех, кого хотел бы увидеть. Однажды тебе станет не легче, нет, не буду обманывать, не станет… но ты перестанешь реагировать настолько остро.

– Однажды? Однажды, когда сумею хотя бы прожить свою потерю, – выдохнула я. – Может быть в этом разница между нами?

– Может быть, но, знаешь, иногда я завидую тебе. Правда. Я бы не всё хотел помнить, но меня не спросили, как не спросили тебя. Мы в равном положении. И я хочу, нет, мне необходимо, чтобы ты верила мне. Это важно для твоей безопасности, для твоего будущего.

– Тогда расскажи мне… что-нибудь расскажи. Про меня. Или про себя.

– Не могу.

– Тогда не проси верить тебе. Ты – посторонний человек для Тамары и чужой для Марфы, – отрезала я.

– У тебя есть кот по кличке Тикер, – среагировал Мирон. – Он проехал с тобой половину мира. Вы почти не расставались.

– Тикер? – нахмурилась я, пытаясь выудить из памяти хотя бы одно воспоминание, может быть, ассоциацию. Что-нибудь! Крошку! Совсем чуть-чуть… пожалуйста… – Тикер? – недоверчиво повторила кличку собственного питомца, если верить тому, что слышу, конечно же. – Я назвала кота в честь короткого кода идентификации ценных бумаг на бирже? Как ЕТН – тикер эфириума?

– Ты нашла его котёнком недалеко от Сингапурской биржи, наверное, поэтому.

– SGX? – уточнила я, будто в Сингапуре есть ещё одна биржа, созданная путём слияния фондовой биржи и международной валютной. И главное, если и есть – что мне это даст? – Прямо на Раффлс Плэйс?

– Такой информации у меня нет, – спокойно ответил Мирон.

– И какой он, мой кот? – недоверчиво спросила я.

– Кот как кот… – уставился на меня в ответ, будто я спросила неимоверную глупость.

Интересно, про свою драгоценную Мару он тоже скажет «кот как кот», вернее «кошка как кошка»? А ведь она не кошка, она чёрт из табакерки с дьявольскими замашками и манерами императрицы.

У Тикера тоже должен быть характер. Он покладистый добряк с ленцой в качестве базовой настройки или непоседливый хулиган, а может, агрессивный, ревнивый абьюзер, сплошь состоящий из красных флагов?

– Какого окраса Тикер? Породы?

Почему-то в голове мелькнуло нечто вроде бенгала или тойгера… петерболда, может?

У Тамары Сафиной есть замок, она обязана иметь кота с родословной серьёзней, чем у Бурбонов.

– Обычный, трёхцветный, как Мара.

– Трёхцветный кот? – приподняла я бровь, усмехнувшись.

– Трёхцветный кот, – уверенно повторил Мирон.

– Кот окраса калико, – кивнула я. – Набор хромосом ХХY, другими словами, с синдромом Клайнфельтера. Одна мужская особь примерно на три тысячи самок… – усмехнулась я. Редкий котик попался мне на глаза и был мною «усыновлён». – Где сейчас Тикер? – озаботилась я судьбой существа, которое было мне близко.

Должно было быть.

– С твоим котом всё хорошо, – улыбнулся Мирон. – Уверен, несмотря на синдром, он живёт свою лучшую кошачью жизнь, вытащив счастливый билет, однажды забравшись под твой автомобиль.

– Послушай, это всё хорошо. Действительно хорошо, и должно вызывать умиление, – нахмурилась я. – Котёнок с редким генетическим отклонением, забравшийся под мою машину в Сингапуре, но не вызывает, потому что мне сложно поверить во всё это.

– Во что именно?

– В то, что я – Сафина Тамара Димовна, в замок на юге Франции, в Сингапур, в младшую сестру, в Тикера. Во всё, что ты говоришь.

– Если ты не Мара, хотя достаточно посмотреть несколько фотографий, чтобы убедиться в этом. – Я вспомнила фото, которые находила в сети – неубедительно. – Откуда ты знаешь про Oдетту, и что там подают французскую кухню? – посмотрел на меня в упор Мирон, даже не сканируя, препарируя. – Аббревиатуру Сингапурской биржи SGX, Раффлс Плэйс, про Вашингтон Сквер Вест, наконец, самое простое, про синдром Клайнфельтера?

– Это… это всем известные факты, как таблица умножения!

– Это не всем известные факты, Марфа, – усмехнулся Мирон. – Это – часть твоей жизни, память, которая частично возвращается к тебе, то, что ты никак не могла выдумать или случайно узнать. Обычного человека вряд ли заинтересует тикер эфириума, большинство понятия не имеют, что такое эфириум, люди в принципе мало знают о криптовалюте, в лучшем случае слышали о биткоине. Поверь, ты действительно Тамара Сафина. Мара, – выдохнул он. – У тебя есть младшая сестра Алия и трёхцветный кот Тикер. Они оба в безопасности, и я очень хочу, чтобы и ты была в точно такой же безопасности.

В бессилии я шлёпнулась на кровать рядом с Мироном, обхватила голову руками, вцепившись во влажные волосы.

– Не расстраивайся. – Я почувствовала руку на плече и горячий мужской бок рядом с собой, когда эта самая рука притянула меня к себе вплотную. – Всё не так уж и плохо. Ты жива, Алия и Тикер живы, – прошептал Мирон. – Сейчас ты живёшь в интересном селе, вряд ли когда-нибудь в своей жизни ты побывала бы в таком месте, отведала щи с крошевом или грибы только-только из леса, познакомилась с такими людьми… одна бабушка Груша чего стоит, – выразительно усмехнулся он. Я ответила тем же. – Сватает тебя за меня? Говорит, нужно срочно «через компьютер» жениться?

– Сватает, – с толикой грусти ответила я.

– А ты что?

– А я что?.. Я даже не знаю, женат ли ты, – повела я плечами, вспомнив ночной эпизод.

Можно ли то, что произошло, считать изменой, если Мирон женат?

А если я замужем? Пусть не замужем, в отношениях.

Наверное, всё-таки, измена – решила я.

– И не знаю, замужем ли я…

– Ты не замужем, – ответил Мирон после секундного молчания. – У тебя никого нет, мужчины, я имею в виду, – чуть нахмурившись, продолжил.

– Я… я девственница? – выдохнула я. – Совсем?

Можно подумать, можно быть не совсем девственницей. Это так же логично, как быть немного беременной.

– Такой информации у меня нет, – мягко улыбнулся Мирон, что совершенно не вязалась с его привычным образом.

«Мирон» и «мягко» – слова антонимы.

– А ты? – уставилась я на Мирона.

– Я определённо не девственник, – усмехнулся он.

– Женат? – прозвучало более категорично, чем я бы хотела.

Какое мне дело, женат ли мой надзиратель?

Женат – хорошо. Нет – тоже хорошо.

Так должно было быть, но не было.

– Нет, – абсолютно спокойно ответили мне. – Я свободен. Моя деятельность не способствуют прочным отношениям. Мало какая женщина захочет терпеть постоянное отсутствие своего мужчины, ограничения, которые накладывает моя служба… между долгом и личной жизнью всегда приходится выбирать долг.

– Но это так… – не знала я, как сформулировать мысли, которые мелькали в голове.

Неразумно? Нерационально? Опрометчиво? Нелепо? Обидно, в конце концов?

Что останется после многих лет службы?

Лет, проведённых в забытом богом и властями Сапчигуре, в спасении информации в голове постороннего человека?

Ранняя пенсия за выслугу лет?

Почётные грамоты в верхнем ящике стола?

Впрочем, я женщина, и я отлично понимаю, почему этот представитель «неких силовых структур» свободен.

Покажите мне женщину, которая будет спокойно ждать своего мужчину, пока он коротает затяжные зимние вечера в одном доме с девушкой…

Наверное, есть такие, наверное… но даже я, лишённая памяти, собственной жизни, не стала бы терпеть.

– Когда-то у меня была невеста, – глухо проговорил Мирон.

Я невольно вздрогнула, то ли от самого слова, не вписывающегося во времена Тик Тока, то ли от неприятия наличия невесты у собственного надзирателя.

– Она погибла, автокатастрофа, – произнёс тихо, но словно гром ударил в ясном небе. – Я давно пережил это, со временем понял, что наша связь была скорее крепкой дружбой, построенной на понимании и уважении, чем любовью, но тогда… тогда эта потеря казалась концом жизни. Концом вообще всего. Я это рассказал не для того, чтобы вызвать жалость, поиграть с твоими чувствами, а чтобы ты знала – я понимаю тебя. Я знаю, что значит терять. И точно знаю, что жизнь продолжается в любом случае.

Отчего-то я тяжело вздохнула, посмотрела в упор на Мирона, пытаясь разглядеть что-то в сером, тяжёлом взгляде, в котором не осталось и следа привычного высокомерия, лишь… понимание.

Принятие чего-то, о чём я и догадаться не могла.

Привычно плотно сжатые губы Мирона дрогнули, расслабились на бесконечно долгие секунды. Зрачок расширился, цвет радужки смуро-серый, почти базальтовый, с вкраплениями тёмной бронзы, как у хищника, потемнел ещё сильнее, напомнив грозовое облако.

Он кончиками тёплых пальцев провёл по моим плечам, очертив контур ключиц, выглядывающих из-под бретелей сорочки. Дал понять, что у меня есть свобода выбора, возможность отступить.

Мужской палец мягко обвёл контур моих губ, как тогда, пару дней назад, в этой же спальне. Тёплое дыхание с запахом петитгрейна окутало меня, даря иллюзию правильности происходящего.

Я приоткрыла рот и после трёх небольших, судорожных вздохов, ответила на уже знакомый поцелуй. Сама прижалась крепче, сильнее, будто втереться пыталась, пока не почувствовала, что в ответ меня вдавили в твёрдое мужское тело, горячее и сильное.

Ткань сорочки скользнула по плечам, бретельки с готовностью опустились вниз. Оголившаяся грудь ощутила прохладу, и следом горячий язык и откровенные поцелуи.

Очень скоро, не успела я и глазом моргнуть, ясно сформулировать собственное желание, задать себе один из сотни вопросов, которые неясными всполохами мелькали в голове, как сорочка оказалась снята с меня и отправлена на пол, туда же отправилось кружево нижнего белья.

Спиной я ощутила прохладу постельного белья, а грудью горячее тело Мирона, его приятную тяжесть, обрывистые поцелуи, хаотичные, жадные.

Почему-то я спешила, торопилась, боялась не успеть. Не насытиться всласть удовольствием.

Законным или нет – неважно. С какими последствиями – не имело значения.

Мужская рука оказалась между моих разведённых ног, бесстыже и бесцеремонно. Я развела бёдра шире, предоставляя лучший доступ. Пальцы скользнули внутрь, поглаживали снаружи и снова скользили, раз за разом даря умопомрачительные ощущения, почти доводя до точки невозврата, и останавливались в последний момент.

Я теряла себя в обжигающий ласках и поцелуях. Голова кружилась, как на экстремальном аттракционе, глаза слезились, голос охрип. Не получалось говорить, думать, дышать, лишь рвано стонала и отвечала на откровенные, жадные поцелуи.

Одно движение, и я оседлала бёдра Мирона. Когда он разделся не заметила, будто эти минуты провела в полнейшем небытие.

Смотрела сверху вниз, жадно оглядывая свою добычу – сильное, подтянутое тело, покорно распластанное подо мной. Поросль волос на груди, бесстыдно убегающую вниз, и само мужское естественно во всей неумолимой мощи.

Рот сам потянулся вниз, будто мной руководили сверху, или снизу – неважно. Твёрдое, уверенное движение Мирона остановило меня, не позволив закончить начатое.

Он снова уложил меня на спину, и снова одним движением.

Вдавился пахом между моих разведённых ног. Внутренней стороной бёдер я почувствовала тяжесть мужского тела, его горячность, напор.

На доли секунды я растерялась, пытаясь судорожно вспомнить, опасаться ли мне неминуемой боли, или всё это в прошлом.

Ничего. В ответ лишь пустота.

Человек, который был со мной, надо мной – единственный мужчина в моей жизни.

И это отчего-то ощущалось как аксиома. Основа основ моего мировоззрения.

Мирон замер на мгновение, всмотрелся мне в лицо, оставил невесомый поцелуй на моих губах, не говорящий почти не о чём и обещающий столь много, что моё несчастное сердце не могло вместить.

Скользнул в меня настойчиво и плавно, сразу до упора, подавшись вперёд.

Подчиняясь инстинктам, я зажмурила глаза от острого удовольствия и точно такой же боли – естественной по миллиону причин, пусть я не знала о них.

После Мирон двигался, двигался, двигался, двигался.

Вдавливал, вколачивал, скользил, не останавливался и не собирался останавливаться, пока я не вскрикнула, натянулась струной, выгнулась, захлёбываясь от внезапного восторга.

И лишь после меня отпустил себя…

Следы того, что произошло, остались на светлой простыне, перемешанные с каплей крови…