Глава 4. РУСЛАН

14 

В тот же день… 

— Как не помнит? Что значит, ничего не помнит? — метался Дымов по кабинету врача.

Или что это, ординаторская?

Врач в розовом костюмчике, как у классика, цвета бедра испуганной нимфы, с роковым для Макса именем Светлана (обеих жён Самарского завали Светками, и с обеими он развёлся), терпеливо повторила про возможные последствия черепно-мозговой травмы им с Самарским, как двум дебилам.

— Да не мельтеши, ты, Дым, — скривился Макс. — Сядь.

Руслан рухнул на стул. В голове не укладывалось, что Алька ничего не помнит.

Ни его, ни себя. Ничего.

Покосился на друга.

— Но это же как-то, — покрутил Макс руками, словно напёрсточник на рынке. — Ну, лечится?

— Смотря что вы имеете в виду, — явно была невысокого мнения об их умственных способностях докторша.

Или за дебила она держала только Руслана?

Самарский, стройный и высокий, с его склонностью к перевоплощению, очками в тонкой металлической оправе, фиалковыми глазами и русыми волосами, шелковистыми и чуть вьющимися, сегодня больше походил на интеллигента, князя Андрея Болконского из британского сериала, Геральта из Ривии больше, чем сам Ведьмак и на Руслана в юности больше, чем сам Руслан.

Руслан же себя чувствовал тупым качком, внезапно столкнувшимся с непосильной для его слабенького мозга задачей. Растерялся, словно девочка в автосервисе.

Он вообще не любил больницы (а кто любил?), а после смерти деда, что умер на больничной койке по иронии судьбы в этой самой лечебнице, испытывал что-то сродни панической атаки от запаха лекарств, хлорки и чего-то такого, чем воняет только в лазаретах.

Его буквально потряхивало. Спина взмокла. Лоб покрылся испариной.

— Ну, там, уколами какими-нибудь, таблетками. Может, током, я не знаю, как это называется, когда такие штуки с проводками подсоединяют к голове, — показал на себе Макс. — Гипнозом, в конце концов. Это же в принципе лечится? — смотрел он на докторшу в ожидании ответа.

— Человеческий мозг, — засунула та руки в карманы, — сложный и не терпящий вмешательства орган. В него нельзя просто так залезть и что-то там поправить по своему усмотрению. В данном случае невозможно даже сказать, почему произошёл сбой. Стала ли причиной потери памяти травма, или сильное эмоциональное потрясение, или авария запустила механизм блокировки воспоминаний, который затронул не только текущее событие, но и более глубокие слои памяти — мозг решил, что безопаснее будет избавиться от всех.

— Вы хотите сказать, она настолько хотела что-то забыть, что её мозг решил это заблокировать? — уточнил Макс.

— Да, — показал на него Дымов, имея в виду, что именно это он и хотел спросить.

— Я всего лишь предположила, Руслан Валерьевич, — врач посмотрела на Дымова исподлобья. — Это не моя специализация. Я нейрохирург. А сейчас мы имеем дело с… — подвисла она, подбирая, видимо, слово помягче, хотя Дымов едва не подсказал: с психиатрией. — В общем, это работа психолога. Мы ещё пару дней Альбину Викторовну понаблюдаем, а там уже ни к нам.

— Но вы же говорили, — после первого шока уже пришёл в себя Руслан. Воистину в больнице даже самые крутые и суровые мужики чувствуют себя порой неразумными детьми, растерянными, испуганными, беспомощными. — Что никакой опасности нет.

— Я имела в виду угрозу жизни. Её и нет. Все жизненные показатели в норме. А память, — Светлана Игоревна пожала плечами. — Думаю, память тоже восстановится. Но не сразу. И возможно, не полностью. Повторюсь, Руслан Валерьевич, вам нужно консультироваться не у меня. Вы же её муж?

— Бывший, — нехотя уточнил Руслан, хотя доктор это и так знала.

— Бывший, значит, по какой-то причине вы развелись.

— Я бы не хотел это обсуждать.

— И не надо. Но вы ведь не просто так просили ничего не говорить о себе?

— Не просто, — кивнул он.

— Три дня просидели у её постели, а едва она пришла в себя, сбежали.

— Я не сбежал. Просто не зашёл. Мне кажется, она не хотела бы меня видеть.

— Так может, причина в этом? Она не хотела вас видеть настолько, что все связанные с вами воспоминания мозг посчитал угрозой для жизни и отключил, — взмахнула докторша руками, словно показывала искры, которые разлетелись и погасли. — Не поймите меня неправильно, но, возможно, она хотела вас забыть.

Дымов скрипнул зубами. Звучало беспощадно. Но, наверное, так оно и было. Если Алька кого и хотела забыть, то именно его.

А может… Может, это к лучшему, что Алька его больше не помнит? Может, это…

Руслан задумался. Шанс? Повод начать с чистого листа?

Возможность всё исправить и в этот раз сделать всё правильно?..

— Она на тебя глаз, что ли, положила? — спросил Макс по дороге к машине.

— Кто? — занятый своими мыслями, Дымов не сразу сообразил, о ком он говорит.

— Дед Пихто! Руслан Валерьевич то, Руслан Валерьевич сё, — передразнил он. — Докторша!

— С чего ты взял? — скривился Руслан. Щёлкнул брелоком сигнализации.

— Ну она только на тебя и смотрела.

— Самарский, — покачал головой Руслан, — когда ты уже натаскаешься?

Без труда догадался он, к чему был этот разговор. «Трахает всё, что движется» — было не только про Геральта из третьей игры, но и про Макса Самарского.

— Ну, извини, я на одной писечке не помешан, в отличие от тебя. А доктор — чертовски красивая баба, — развёл руками Макс. — Всё в этом мире — секс, Дымов. Всё — отношения между женщиной и мужчиной. Жизнь — это секс, хочешь ты этого или нет. Он её закон, Руслан Валерьевич.

Дымов отмахнулся (отъебись от меня со своими законами), открыл машину. Замер раздумывая.

На заднем сиденье лежал букет. Руслан забрал его по дороге из цветочного салона, но выскочил у больницы и забыл.

— Сейчас приду, — достал он коробку с цветами. — И не вздумай курить в машине! — предупредил на ходу.

— Да, блядь! — выругался Макс, что уже удобно устроился на переднем сиденье и выбил из пачки сигарету. — Ладно, ладно, — махнул рукой, давая понять, что Дымов может идти, он слышал.

15 

— Светлана Игоревна, это снова я, — заглянул Руслан в кабинет врача.

Вручил шляпную коробку со сложной цветочной композицией в нюдовых тонах (как назвал её продавец), а потом изложил суть своей просьбы.

— Хорошо, я так ей и скажу, — посмотрела доктор куда-то в расстёгнутый ворот его рубашки.

Не сказать чтобы Руслана смутил этот раздевающий взгляд, но и не сказать чтобы он чувствовал себя уютно. Ему казалось, доктор о нём невысокого мнения, так строго, свысока она держалась при их предыдущих встречах, но сейчас подумалось: чёрт побери, а ведь Макс прав. Просто озабоченный состоянием Альки Руслан не заметил возникшего между ним и докторшей напряжения.

А сейчас заметил. И оно его совсем не обрадовало. Она всё же Алькин врач, и знает слишком много. Например, что они в разводе, что Альбина не хочет его видеть, что она Руслана даже не помнит.

— Тем более, это правда, — скользнула Светлана Игоревна глазами до его ширинки, подчёркнуто там задержалась, а потом посмотрела Руслану в глаза. — Вы ведь действительно были на месте аварии и имели все основания справляться о её здоровье.

— Да, так и было, — сдержанно кивнул Дымов, мучительно раздумывая, что ему с этим делать, чем это чревато и как он всё это ненавидит.

Ну почему того, что он никак не отреагировал, недостаточно?

Почему на каждую бабу должен «привставать», а если нет, будет наказан?

— Ну, звоните, если что, — написала Светлана Игоревна номер своего телефона на бумажке.

Протянула, зажав двумя пальцами, словно ждала, что Руслан будет прыгать за ним как цирковая собачка. Руслан так и видел, как он потянется — она уберёт руку, он шагнёт вперёд — она отступит.

Наверное, она ждала именно этого, но… он ей нравился, а она ему нет — вот в чём проблема.

И неважно, что ему нравилась только Алька, он думал только про Альку и любил только Альку — докторшу обидело его безразличие. Руслан беспечно не заметил знаки её внимания, но её задетое самолюбие не заметить было трудно — Светлана Игоревна испепеляла его взглядом.

— И вы… если что, — не сводя с неё глаз, вместо того чтобы потянуться за номерком, Руслан опустил в карман её розового костюмчика визитку.

Это было лишним — свой номер он указал как контактный во всех Алькиных больничных документах, ему звонила постовая медсестра, когда Альбина очнулась, он оплачивал палату, его телефон внесли при оформлении счёта в бухгалтерии, — но это был манёвр перехватить инициативу.

И он удался.

— Вы всё же зайдите в палату к Альбине, Руслан Валерьевич, — наманикюренные пальчики докторши всунули в его ладонь бумажку и слегка сжали. — Мне показалось, ваша девушка расстроилась, что никто её не искал и не навещал. Узнает она вас или нет, ей будет приятно, что вы о ней беспокоились.

— Именно так я и собираюсь сделать, — ответил Дымов и вышел из кабинета.

Сердце билось так громко, когда Руслан подошёл к Алькиной палате, что казалось, его слышно на всю больницу. Но как говорил дед: факир был пьян, и фокус не удался.

— Спит она, спит, сердешная, — сказала ему пожилая санитарка. — Есть ничего толком не стала, поковыряла каклетку и лекарство попросила ей дать. Теперь спит. Ты завтра уж приходи.

Но Руслан зашёл сегодня.

Погладил свою девочку по щеке. Поправил спутанные волосы. Поцеловал в лоб.

Он мог бы смотреть на неё вечно, но вечность им никто не предоставит.

— До встречи, малыш, — сказал Руслан, прощаясь, и осторожно закрыл за собой дверь.

Не оглядываясь, вышел из больницы.

В голове не укладывалось: разве так бывает, чтобы человек всё забыл?

Он машинально остановился у машины. Сначала остановился, а потом понял почему.

На заднем стекле красовалась наклейка «ОХУЕННЫЙ, НО ЗАНЯТ».

И на бампере ещё одна: «#НЕ_ВЛЮБЛЯЙСЯ».

И когда только засранец успел налепить! Лучше бы сидел, курил.

— Самара, ну какого…? — покачал головой Руслан. — Ну что, блядь, за детский сад?

— Фу, какой ты душнила, Дымов, — нехотя вылез из машины Макс. — Ну вот что тут написано неправильно? Ты охуенный? Охуенный! Занят? Занят. Надо в тебя влюбляться? Нет!

— Только одно тут неправильно: это не моя машина. Это бронированная тачка за сорок семь лямов для работы, ей пиздец как не хватало твоих дурацких наклеек.

— Ну всего-то минус десять очков к её пафосу.

— Ты же не хуже меня знаешь правила, — строго сказал Дымов. — Ничего, никаких зацепок, машина ничем не должна выделяться, ничем не должна привлекать внимание.

— Конечно, я знаю, Нас из-за этого в штабе с тобой посадили: ты слишком бросаешься в глаза, я слишком красивый, — скромно поскрёб щёку Самарский. — А шпион должен быть незаметным, среднестатистическим, не должен выделяться в толпе, не должен запоминаться. Мы потому и годились с тобой только для одного вида работы: секс-мероприятий...

— Не напоминай, — перебил Руслан, думая, как лучше снять наклейку: самому или всё же заставить Самарского.

Ему не нужно было объяснять, о чём говорит Макс.

Секс-шпионаж, то есть вербовка нужного человека путём вступления с ним в половую связь — практика, используемая всеми разведками мира. «Объект» провоцируют на романтический и/или сексуальный контакт, а затем используют «вслепую» или шантажируют разоблачением: оглаской супружеской неверности или непристойного поведения. К этому, помимо всего прочего, их с Максом тоже готовили. На эту работу на них с Самарским больше всего и поступало «запросов». Но сейчас было не время и не место об этом вспоминать.

— Макс, мы с серьёзными людьми работаем. Это неприемлемо, — покачал головой Дымов.

— Ой, кто бы говорил неприемлемо, — кисло скривился Самарский. — Не ты ли три дня назад кувыркался со своей девчонкой в коттедже клиента, что мы должны были охранять как зеницу ока?

— Чёрт! — выдохнул Дымов, с ужасом вспомнив, что он так и не убрался.

16

А они там с Альбинкой прилично наследили: залили вином ковёр, снесли какую-то стату̀ю, заляпали пальцами панорамное стекло. И камеры наблюдения Дымов отключил, волевым решением отдав приказ на пульт, но так и не включил обратно.

Там же что угодно могло случиться.

— Вот я долбоёб! — покачал он головой, сокрушаясь, что забыл.

— Не буду даже спорить. Башку тебе от твоей бабы срывает конкретно, — хмыкнул Самарский. — А клиент, кстати, как раз приехал. Мне звонит охрана, а я хрен знает, что делать. Камеры в стопе, ты в СИЗО, в доме словно бомжи ночевали, всё перевернули и насрали.

— Твою мать! — согнулся Дымов, будто получил ногой в живот. — И ты говоришь мне об этом только сейчас?

— Ну я же тебе не жена, выговаривать по всякой хуйне. Я сказал: «Есть проблемы». Но потом случилось вот это, — показал на больницу Макс, — и всё остальное стало не так уж важно.

Дымов виновато развёл руками, извиняясь.

Макс скопировал его жест, принимая извинения.

— Забыто, брат. Я всё уладил. Нам повезло, что мужик приехал не один, и сам попросил всё отключить. Ну а потом заказал клининг, и кто там, где какие пятна оставил, его девки, чужие, стало неважно — всё убрали. Но вот это пусть повесѝт, — назидательно показал он на наклейку.

— Шантажист, — покачал головой Дымов и пошёл к водительской двери.

— Что есть, то есть, — сел следом в машину Самарский.

— А давай: я тебе телефончик докторши, а ты это снимешь прямо сейчас, — завёл машину Руслан.

— Эй, это нечестный приём! — возмутился Самарский.

Дымов равнодушно пожал плечами.

— Не, давай так: ты мне телефончик сейчас, а наклейку я сниму, как только машину наймут. Сниму и лично передам эту гробинушку водиле, — ласково похлопал Макс по обивке сиденья. — Ну согласись, пиздатая же наклейка.

— Соглашусь. На, — вручил Максу номер докторши Руслан.

Хотелось добавить: и сделай так, чтобы она выкинула из башки всех, кроме тебя.

Но это было лишне: Самара и так знал, что и как делать с бабой.

— Какие планы насчёт Альки? — спросил Макс, когда они выехали с больничного двора.

Дымов поиграл желваками.

— Помнишь, Алька обычно говорила: «Скажи мне кто твой друг…»

— И оба идите на хрен, — хмыкнул Макс. — Понял. Не дебил. Уже иду.

Вытянул ноги, откинулся на сиденье.

— Слушай, — сказал он пару минут спустя. — А может оно и к лучшему? Может, она как раз сама всё и вспомнит? То, что ты ей так и не рассказал. Сама разберётся, что было и чего не было?

— Она была маленькой, Макс, и при всём желании не могла бы ничего запомнить.

— Неправда. Я в два года сломал ключицу. И помню, как мне делали рентген. Все говорят, что я не мог, а я помню. Как смотрел снизу на аппарат, как лежал один, и никого рядом не было, и что-то гудело. И как мне удаляли аденоиды, помню. Адская боль, ужас, как мне ноги связали полотенцами. А мне тогда тоже было года три, не больше.

— Ну, насколько я знаю, ты в три года уже и читать умел, — сказал Руслан без сарказма (это рассказывал не Самарский, а его мама). — И после удаления аденоидов не разучился (а теперь с сарказмом). Твой мозг в принципе устроен иначе: не зря ты сотрудник специального подразделения Минобороны с самым высоким коэффициентом интеллекта не только среди технических специалистов, но и во всём министерстве, — кинул Руслан Максу леща (был должен за прикрытую задницу с коттеджем), впрочем, это была чистая правда.

— Ну хоть в супермаркете не терялся, — парировал Макс, намекая на феномен, названный «потерялся в магазине», который доказывал, что память можно не только изменить, например, с помощью наводящих вопросов, но и заполнить событиями, которых не было. — И ты не хуже меня знаешь, что такое ложные воспоминания, — повернулся он.

Руслан пожал плечами. Он не хотел ни соглашаться, ни возражать.

Он вообще не хотел об этом думать сейчас.

И они занялись обсуждением текущих вопросов. Работу никто не отменял.

В городе детства полгода назад они с Максом начали с нуля. Но это была их вторая компания. И в этот раз у них были средства, возможности, связи, рекомендации и самое ценное — опыт.

Они уже не хватались за всё подряд, как много лет назад.

Тогда они могли рассчитывать только на себя, поэтому сделали упор на личную охрану. Начинающие политики, бизнесмены средней руки, коллекционеры, меценаты, их жёны, которым не столько грозила опасность, сколько хотелось пустить «подружкам» пыль в глаза, заводили себе личных телохранителей как собачонок.

«Витязь», как называлась их первая компания, пошла в гору благодаря «личке» и тем самым качествам, что так высоко оценили в их особом отделе. «Витязь», потому что за рост и мощь их с Максом так и звали: «Ну эти два… витязя», хотя позывной «Витязь» изначально был у Руслана.

Так они начинали: сопровождали богатых дамочек, стояли истуканами у коллекционных статуэток, прикрывали собой молодых депутатов, которые много денег ещё не наворовали, но значимости себе уже придать хотелось.

Потом купили систему видео-охраны, сняли помещение, наняли операторов, организовали отряд быстрого реагирования, стали брать под охрану дома, сопровождать груза, обучили инструкторов, набирали людей, которых уже сами готовили и тренировали. Купили несколько бронированных машин представительского класса. Тогда у них уже и клиенты стали повыше рангом: известные депутаты, а не молодые, крупные бизнесмены, а не средней руки. И шишек они тоже набили столько, что хватило бы на кедровую рощу.

Но всё это было уже потом.

И всего этого не было бы совсем, если бы не Алька.

Так и топтал бы Дымов до сих пор военные берцы по пескам и глинам (в штабе просиживать штаны он категорически не хотел), а может, давно лежал рядом с отцом на алее воинской славы под раскидистой сосной, если бы однажды не случилась в его жизни эта отчаянная девчонка.

Если бы десять лет назад он правдами и неправдами не устроился в охранное агентство Полины Домбровской, чтобы стать телохранителем Альбины Арбатовой. 

17

Десять лет назад…

Руслан смотрел на лепнину потолка.

В комнате перед спальней Альбины Арбатовой её телохранителю отвели место на неудобной кушетке, но Руслан не жаловался.

«Наконец этот чёртов день подошёл к концу», — подумал он.

Наконец стянул идеально чёрный пиджак, бросил на спинку узкий галстук такого же беспросветного цвета, в котором чувствовал себя как на похоронах, вытащил из брюк рубашку, расстегнул верхние пуговицы, откинулся к спинке.

Душная летняя ночь. Лёгкий ветерок. Стрекот цикад. Стройный лягушачий хор за окном.

В особняке Арбатовых, отстроенном по чертежам усадьбы графа Орлова-Дывыдова — два флигеля, балкон над крыльцом с колоннами, белокаменные орлы на фасадах (родовые птицы «дворянского гнезда»), клумбы с розами, засыпанная гравием подъездная площадка, — только что закончился благотворительный приём.

Гости разъехались, и хозяева, смахнув с лиц благодушные улыбки, снова начали ругаться.

Их голоса — громкий и властный хозяина, громкий и гневный хозяйки — доносились до комнат на втором этаже, словно они ругались под окнами.

— А чего ты хотел? Чтобы после пятнадцати лет брака я от радости хлопала в ладоши, что ты трахаешь эту шалаву? — кричала Маргарита Марковна, упрекая мужа в измене. — Спасибо, хоть на приём в наш дом её не пригласил!

— Я пригласил, — огрызался Виктор Геннадьевич. — Но она не поехала.

— Ах, она не поехала!..

Шла вторая неделя, как Руслан работал телохранителем у Альбины Арбатовой.

И вторая, как сорокалетняя, изрядно расплывшаяся в талии, но ещё не потерявшая привлекательности Марго узнала, что у мужа есть любовница. Не просто любовница — юная, смелая, стройная девица, ненамного старше его дочери, в этом году блестяще окончившей школу и поступившей в университет.

Вторую неделю ругань сменялась слезами, слёзы — гробовым молчанием, молчание — битьём мейсенского фарфора, затем веджвудского фарфора и снова руганью.

Вторую неделю Альбина металась между отцом и его женой голубем мира с оливковой ветвью в клюве: пытаясь успокоить Марго, образумить отца и отчаянно надеясь их помирить.

— Знаешь, что противнее всего? — как и каждый вечер до этого, села она рядом с Русланом на диван. — Что он всю жизнь ей изменяет, она давно спит с мужем лучшей подруги, но коса на камень нашла именно сейчас.

— Почему? — удивился Руслан.

— Потому что это баба, с которой отец спит сейчас, оказалась самой вероломной, самой хитрой и самой умной дрянью из всех, что перебывали в его постели. Она сумела его в себя влюбить. И он поплыл. Думаешь, я переживаю из-за развода?

Руслан думал: да. Он видел, как, хлопнув дверью, она лежит, заткнув уши, чтобы не слышать слово «развод», что звучало в перепалках всё чаще. Замечал её искусанные губы и красные опухшие глаза. Как бы Альбина ни старалась казаться равнодушной, она любила отца и была привязана к Марго, но её мир рушился.

Её мир уже никогда не будет прежним. И как бы Руслан ни хотел ей помочь, не мог, да и не имел права. Он телохранитель, а не психолог. Он обязан защищать её, а не создавать новые проблемы. Хотя её откровения его удивили.

— А разве нет? — спросил он и благоразумно отодвинулся: её нога слишком плотно прижалась к его бедру.

— Нет. Я переживаю, что отец ведёт себя как безмозглый кретин, а эта дрянь, которая с ним путается, сделает всё, чтобы нас с ним поссорить. Марго она не боится, та ей не соперница. А меня — ещё как. Боится и ненавидит.

— Значит, ты её видела?

— Конечно. И не раз. Сначала она пыталась передо мной заискивать, потом старалась задобрить, затем набивалась в подружки — ходила со мной по Третьяковке, сидела на занятиях в лектории, а когда на зимних каникулах мы летали с отцом в Лондон, таскалась со мной по Британскому музею вместо того, чтобы закупаться шмотками где-нибудь на Оксфорд-стрит.

— Я думал, такие как она больше по салонам красоты, ресторанам и бутикам.

— Уверена, так и есть. Хитрая дрянь только прикидывается интеллектуалкой и будет поддерживать эту иллюзию, пока отец на ней не женится. — Она усмехнулась. — Я могла бы ей сказать: зря надрывается. Отцу плевать, сколько языков она знает, что может сказать о Розеттском камне, и сколько его денег потратит — он рад, что может купить ей всё, что она пожелает, и счастлив, что её удовлетворяет. Его интересует только одна извилина — у неё между ног, но пусть старается, а я… — она рвано вздохнула. — Всё равно помирю отца с Марго. Или каким-то другим способом сделаю так, чтобы он не женился на этой... Кристине Рево, — скривилась она.

— Зачем? Если отцу с ней хорошо? — удивился Руслан.

— Затем, что она лживая сука. Если бы она хоть наполовину была такой, как хочет казаться, я бы и слова не сказала. Но она лжёт. Ладно, пойду, — соскользнула она с кушетки. — Спокойной ночи, солдат, — обернулась у двери своей комнаты. — Кстати, спасибо! За Камалова.

— Это моя работа, — пожал плечами Руслан. — За неё мне платит твой отец.

— И всё равно спасибо, хотя зря ты вмешался. Он же трус, а значит, злопамятный. Он захочет тебе отомстить.

— Ну пусть попробует, — усмехнулся Руслан.

«Лишь бы он не захотел отомстить тебе», — развалился он на кушетке, едва за ней закрылась дверь и полез на сайт Британского музея.

«Розеттский камень, — прочитал он, — стела, найденная в Египте, недалеко от города Розетта. Благодаря выбитым на камне идентичным текстам: на языке иероглифов и древнегреческом которой удалось расшифровать большинство иероглифов».

— Может, и женишься на ней? — орала Маргарита Марковна, заставив заткнуться даже пугливый лягушачий хор.

— Может, и женюсь, — упрямо отстаивал своё право ебать кого хочет господин Арбатов.

Глядя на его выступающий клювом и чуть изогнутый большой нос, что в прессе называли наследным профилем графа Орлова, узкие постоянно поджатые губы и редеющие волосы с заметной лысиной на затылке, Руслан невольно радовался, что дочь пошла не в него.

А точнее, унаследовала самое лучшее — тёмно-синие глаза с золотыми искрами, умные и внимательные, да в придачу к ним густые загнутые ресницы.

От матери ей достались пухлые губы, высокие скулы, длинные ноги и тонкая талия.

А вот живой любопытный ум, прагматичный взгляд на жизнь, искренность и чувство юмора были её личными, а не наследованными качествами.

Ямочка на подбородке, о которой Руслан впадал в состояние младенческих слюней. Прямой носик, задорно задранный, когда она над ним подшучивала. И длинные, тонкие пальцы, до которых Дымов вообще не обращал внимания на женские руки.

В общем, он был не на шутку влюблён в Альбину Арбатову.

18 

Этого ни в коем случае не должно было случиться, но становилось проблемой, потому что…

Во-первых, его наняли её защищать. Вообще и в частности, от одного нездорового урода.

История началась довольно безобидно: парень подкатил в сети к симпатичной девчонке, они какое-то время мило общались, потом он захотел большего — она отказалась и понеслось… Уязвлённый в самое слабое место — самолюбие, парнишка (тут уже хочется назвать его уродом) потерял берега, стал заваливать её угрозами, писать друзьям и знакомым, рассказывать про неё в сети всякие гадости, обещал найти. Последней каплей стало письмо её отцу, где он подробно описал, что сделает с его дочерью. Отец немедленно подключил свою службу безопасности и нанял Альбине телохранителя с самыми лучшими рекомендациями — Руслана Дымова.

Его наняли её защищать, а не становиться опасностью, а судя по голодным спазмам, что прокатывались по горлу, когда он её видел, особенно в пижаме, Руслан был близок к тому.

Во-вторых, в частной охранной компании Полины Домбровской, где он работал, были строго-настрого запрещены отношения с клиентами (как и в любой другой, уважающей себя охранной компании), а значит, Руслану стоило либо выкинуть из головы даже мысль затащить её в койку, либо расстаться с работой (единственной, что с его послужным списком и военной специальностью удалось найти).

Но и это была не самая большая проблема.

В-третьих, ей было всего восемнадцать, а ему двадцать четыре. По сравнению с ним она была неразумным подростком, что, конечно, не ново (когда-то девочек выводили в свет в пятнадцать лет) и она совершеннолетняя, но всё равно Руслан видел себя злым матёрым волком, готовым её растерзать, а её невинной Красной Шапочкой и это его, мягко говоря, напрягало.

В-четвёртых, она — Альбина Арбатова, а он… у него ни родины, ни флага. Что он может ей дать? Ну, кое-что, конечно, может. И даже уверен, ей понравится. Но перейти из разряда охраны в разряд постельных игрушек — так себе перспектива.

Был и ещё один пункт, пятый, в его длинном списке «против», что лишал его права даже думать об Альбине Арбатовой, не то что безрассудно вожделеть, но его Руслан не озвучивал даже мысленно.

«Скрывайте даже от себя, — имея в виду мысли о запланированной операции, говорил инструктор по спецподготовке, что тренировал их элитное, чтоб его, секретное, мать его, подразделение. — Иначе ваши мысли выдадут вас невольно: случайным жестом, брошенным невзначай взглядом, нахмуренными бровями, незаметной паузой в разговоре. Я научу вас как, — добавлял он. — Это проще, чем кажется».

И учил. А Руслан — учился.

И научился.

Складывать простые числа, чтобы сосредоточиться.

Смотреть в переносицу, а не в глаза, чтобы выдержать любой взгляд.

И не думать, о чём нельзя думать, забивая голову, например, дедовскими байками.

Сейчас, глядя на абсолютно белый потолок, он представлял плафон Шагала в парижской Опера.

— Плафон — это не абажур на лампе, — щёлкнул его по маленькому носу дед, когда тот задрал голову (Руслану тогда было лет десять, может, двенадцать), — это расписной или лепной потолок. В 1964 году в парижскую оперу пришли более двух тысяч зрителей, чтобы посмотреть на открытие плафона, расписанного Марком Шагалом. Люстра под потолком была погашена, — рассказывал Руслану дед, — на сцену вышел весь кордебалет, оркестр исполнял «Юпитер» Моцарта, любимого композитора Шагала. А потом люстра зажглась — и все увидели новый плафон Опера.

— И как тебе? — зачарованно смотрел на деда юный Руслан.

— Херня, — скривился дед. — Ты же видел Шагала? Детские рисунки. Наивно. Коряво. Но на фоне нафталина парижской оперы — ничего, свежо, я бы даже сказал, нарядно.

Нет, Руслан не видел Шагала. Он не интересовался ни авангардом в отдельности, ни художниками в принципе. Но он боготворил деда.

Ему нравились его байки, в большинстве своём абсолютно правдивые и исторически достоверные (о чём Руслан узнал много лет спустя, когда стал проверять и сопоставлять факты) — так дед ненавязчиво обучал не только своих студентов, но и внука всему, что знал сам.

Нравился Руслану и тяжёлый запах кубинских сигар, что дед смаковал, а потом остатки забивал в трубку, как Че Гевара, и докуривал подчистую. Если верить деду, с команданте кубинской революции дед тоже был знаком лично. Вернее, блудный и неисправимый сын Эрнесто, как написал Че Гевара в прощальном письме родителям, был с ним знаком.

Но и библейские истории, и скандинавские легенды, Руслан слушал с не меньшим интересом. И с не меньшим восторгом верил, что его дед лично вдыхал запах горящей серы в пылающем Содоме и ходил на драккаре с легендарными конунгами к далёким неизведанным берегам.

Шагал, Че Гевара, Содом… пытался сосредоточиться Руслан, но ни черта не выходило: мысли всё равно упрямо поворачивали к двери в спальню, где ещё горел свет.

Ладно к чёрту Шагала!

Ещё одним способом не думать о чём нельзя думать, была игра в шахматы.

Руслан представил на потолке шахматную доску.

Шагнул белой пешкой: e2-e4

Что дальше? Испанская партия? Дебют Слона?

Украдкой бросил взгляд на закрытую дверь и выругался: рядом с чёртовой девчонкой не получалось сосредоточиться никак.

А внизу уже летела посуда.

Что в этот раз? Бесценная китайская ваза? Или советский сервиз с революционной символикой? Этот сервиз, кстати, был одним из лотов устроенного сегодня на приёме аукциона. Продавали возможность испить из него чаю и устроить фотосессию.

Ставший неожиданно популярным среди коллекционеров советский фарфор истово скупала Марго и таскала с собой Альбину, видимо, надеясь вырастить из падчерицы талантливую галеристку.

Альбина не могла отказать, понимая, как той сейчас непросто. А Руслан был вынужден всюду ходить с ними. Там он, кстати, и поднатаскался по части фарфора, и не только.

— Дурацкая идея, — шепнула ему Алька, когда объявили лот с сервизом.

— Да, — переступил с ноги на ногу Руслан, сканируя зал.

— А знаешь, что бы предложила я? — спросила Алька.

19

— Нет, — ответил Руслан.

— Я бы выставила тебя. Как лот, — она покосилась, но он и бровью не повёл. — Нет, ты не подумай ничего плохого. Но день с тобой я бы купила за любые деньги. За тебя я бы поборолась, а за сервиз… — она скривилась. А потом добавила: — И под словом «день», я имела в виду «ночь».

— А под словом «ночь»? — едва заметно усмехнулся Руслан. Хотя прекрасно знал ответ.

— Тоже слово из четырёх букв.

— Борщ, — подыграл он.

— Первая и последняя «С».

— Соус?

Она засмеялась.

— А, кроме еды, ты ещё о чём-нибудь думаешь, солдат?

— Нет, — так и остался он стоять с непроницаемым лицом.

Честно говоря, как телохранителю, при Альбине Арбатовой ему больше нечего было делать.

Урода давно вычислили и настучали ему по кумполу.

Как и все трусливые дрочеры, он и задницу не оторвал с проперженного дивана, чтобы осуществить свои угрозы, хотя шансов у него всё равно не было.

— Мужик, ищи себе шапку по Сеньке, — сказал ему Макс, похлопав лапищей по его субтильному плечу. — Самоуверенность не порок, но оценивай себя адекватно. Если ты не Леонардо Ди Каприо, не сын богатого папы, и не гений-миллиардер, не надо разевать варежку на Альбину Арбатову. Тут понимаешь, равноценный обмен: красота и молодость — на красоту и молодость, красота и молодость — на красивую жизнь и деньги. И никак иначе. Ищи партнёра себе под стать. Бомжи спят с бомжихами. Анджелина Джоли с Бредом Питом. Миллионеры и красавчики — с кем хотят. Башку хотя бы помой. Заинтересовывай, раскачивай, цепляй девчонок на интерес, тренируйся — и всё у тебя получится. — Он встал. — А ещё раз напишешь Альбине Арбатовой — будешь свои пальцы собирать по комнате зубами по одному. Вопросы есть?

— Н-нет, — потряс башкой пацан.

— Тебя как зовут? — спросил его Самарский.

— Д-Дима, — ответил пацан и тут же поправился: — Дмитрий.

— Ну, бывай, Дмитрий, — махнул ему Макс.

Руслан вышел за ним не обернувшись…

Почему же он всё ещё был здесь?

Потому что Арбатов платил, охранное агентство зарабатывало бабки и очки, а Руслан… был там, где хотел быть — рядом с Алькой.

«Бомжи спят с бомжихами…» — стояли в ушах слова друга, который умел был убедительным.

Да, Руслан Дымов не Ален Делон и не миллиардер, но…

Чёрные f7-f5 — шагнул он по потолку, почти не думая.

Чёрт! Гамбит Яниша. Применяют, когда стремятся уйти от трудностей классических вариантов испанской партии за счёт немедленного обострения игры.

Он сполз вниз по кушетке, вытянув ноги и, послав подальше шахматы, снова принялся ковыряться в своих чувствах — пытаясь и их тоже разложить по полкам. Всего по двум.

Свои чувства Дымов разделил на те, с которыми мог справиться и те, с которыми не мог.

Он мог справиться с похотью. Похоть — дело привычное. Он знал немало способов снять напряжение.

Как бы ни проступали под тканью Алькины дерзкие соски, как бы навязчиво не манил тёмный лобок, как бы привлекательно не выглядели её приоткрытые губы и как бы тесно ни становилось в его штанах от её потемневшего взгляда — с этим Руслан мог справиться.

Он сгорал от страсти к этой девчонке и с удовольствием оказался бы нагишом за дверями её спальни, но этому он не позволит случиться (по крайней мере, пока он на посту).

Куда хуже было с другим. С тем, что Алька ему по-настоящему нравилась.

Умная, ироничная, независимая.

Он был влюблён.

Настолько, что Руслана гнуло в бараний рог, ломало, вязало в узлы от этого чувства.

Такое было с ним впервые. С этим он не знал, что делать.

Как держать невозмутимый фасад, за которым скрывал свои чувства, когда чёртова девчонка всеми силами пыталась пробить его защиту.

Как оставаться тупым безучастным охранником, когда она нарочно его изводит, практикуясь в своих женских чарах, которые только-только начала осознавать?

Такие вопросы стояли на повестке дня.

И снова его мысли потекли за дверь спальни…

Она так чу̀дно пахнет, и у неё такая улыбка, что в груди становилось тепло, а в животе щекотно, словно там хороводят грёбаные феи.

Дебил! Оборвал себя Руслан. Ты сходишь с ума!

И дёрнулся, когда ему в затылок что-то упёрлось…

Твою мать! Он увернулся и подскочил на ноги почти мгновенно.

— Пах! — сказала Алька и дунула на палец, словно сдувая струйку дыма. — Вольно, солдат! Ну ты и телохранитель! Я легко могла прострелить тебе башку.

— Твою мать, — повторил он, едва ворочая языком в резко пересохшем рту. — Ты голая.

Голая, голая, голая… Глаза скользили по яблочкам девичьей груди, нежному пушку на коже предплечий, плоскому животу, выбритому начисто лобку. Всё, ему конец… выбритый лобок.

— А ты наблюдательный, — усмехнулась Алька и потянулась ленивой кошкой.

Давно Руслан не стоял истуканом перед обнажённой женщиной. Да никогда не стоял.

В мозгу сиреной выло: «Опасность! SOS!» В груди бухало молотом по наковальне. Коварный дьявол на левом плече хрипло шептал в ухо: «Тащи её в койку, чувак! Хватай и тащи!»

— Какого чёрта, Альбина? — мрачно и невозмутимо спросил Дымов.

— Я думала ты сообразительнее, — разочарованно хмыкнула она. — Повеселимся, солдат?

Он упёрся взглядом в её грудь. Восхитительно аккуратные розовые соски. В паху мучительно заныло. Всё, мне крышка… они такие… выпуклые? Упругие? Твёрдые?

«Никто не узнает, чувак! Вы одни, отцу с мачехой похуй, у них свои проблемы, — шептал всё тот же хриплый голос. — Она же сама пришла. Сама!»

Сама… Мне конец! Упрямо замотал башкой Руслан.

Потом схватился за рубашку, стянул её через голову, чтобы прикрыть девчонку, и замер, глядя на бешено бьющуюся венку на её шее, на красную, совсем свежую татуировку на ключице: струйка дыма, сердечко, буква «Р».

Твою мать! Всё было куда хуже, чем он думал.

Уходи отсюда, Дымов, просто уходи! — кричал он сам себе.

Но так и стоял, не в силах пошевелиться, а потом…