Глава 5. АЛЬБИНА

20 

Десять лет назад… 

Его пальцы сомкнулись на её запястье.

Он притянул её к своему сильному телу, и она с облегчением прикрыла глаза.

«Дым! — ткнулась в его грудь. Не вдыхала — пила, жадно глотала его запах. — Мой Дым!»

На секунду ей показалось, что чёртов солдат сейчас скажет «нет», но его губы на её губах уже говорили обратное.

Она в его руках. И он целовал так, словно имел на это право.

Словно она принадлежит ему, он — ей и они — вне времени.

Словно он всегда имел на это право — в этот миг, или в рамках вечности.

Его пальцы скользили по её телу, сминали кожу, впивались в ягодицы.

Она хотела большего. Она хотела всё. Но он лишь целовал. Покрывал её тело горячими, влажными, долгими поцелуями. Потом подхватил на руки, она обхватила его ногами.

Пока Руслан нёс её до спальни, легко и непринуждённо, словно она ничего не весила, Алька обхватила его и руками, провела ладонями по спине и, содрогнувшись от этих потрясающих ощущений, потёрлась сосками о его кожу, прижалась губами к шее и сама сползла ниже, на вздыбленную колом ширинку.

Сильный, сексуальный, молчаливый… потрясающий!

Она не могла поверить, что всё это происходит на самом деле.

Прохладные простыни. Его губы на её груди. Его рука, скользнувшая между её бёдер.

— О боги! — выгнулась она дугой навстречу этой руке и его мужскому, сильному.

По телу пробежала дрожь. Его палец скользнул внутрь.

— Такая сладкая, — шептали его губы. — Такая влажная. Ты просто мечта солдата, крошка.

Алька подняла лицо, чтобы на него посмотреть, но это было выше её сил — волна горячего желания грозила накрыть её с головой.

— Да ты мастер, — выдохнула она. — Так я и думала.

Его палец замер, влажный сосок окатил ледяной воздух, когда его отпустили горячие губы.

— Прости, я… — испугалась она, буквально почувствовав холод, что вдруг стал исходить от Руслана. — Я не это имела в виду.

Но что бы она ни имела виду — уже было поздно.

Руслан отстранился.

— Думала, я не замечу? — спросил он голосом, не сулящим ничего хорошего.

— О чём ты? — беззаботно хмыкнула Алька, но это не сработало.

— О твоей девственности. Решила, она стала тебе обузой, а я как раз подвернулся под руку?

— Нет. И да. Я…

— Я понимаю. Тебе сейчас тяжело. У отца новая подруга. С мачехой они разводятся. Школа, где всё было просто, легко и понятно, позади. Впереди университет, страх и полная неизвестность. Но побереги это для того, кто тебе действительно важен. Поверь, не стоит раскидываться невинностью. Уверен, тот, кому она достанется, оценит, потому что ты кого попало не выберешь.

— Руслан, — приподнялась Альбина на локте, потому что Дымов сел.

Чёрт побери! Ну как ему объяснить? Что он именно тот, кого она выбрала.

Тот, кто ей важен. Один-единственный.

Она поняла это, едва его увидела.

Это просто — она с ним словно дома. Ей тепло, уютно, хорошо. С ним она чувствует себя в безопасности. Он один такой во всём мире — настоящий, надёжный. Он — её!

Руслан потёр руками лицо, словно прогоняя наваждение, и покачал головой.

— Да как ты не понимаешь! — Алька села. — Я Альбина Арбатова. Любой будет рад затащить меня в койку. С таким же успехом он может повесить на пояс мой скальп и хвастаться. Я желанная добыча, Руслан. Просто дичь, улов, трофей. А ты… — она передразнила: — Он оценит.

— Ты не права, — покачал он головой.

Сейчас она видела только его спину. Широкие плечи. Бугры мышц. Коротко стриженный затылок. Выпуклые позвонки. Алька коснулась их пальцами. Прижалась щекой к его спине.

Ну, как ещё тебе сказать, что я люблю тебя. Что выбрала тебя не потому, что ты подвернулся, а потому, что ты тот, кого я люблю. Тот, кто мне нужен. Ты — тот самый.

— Прости, — поднялся он и стал одеваться, словно принял решение.

Очень важное. И очень плохое для неё.

— Почему? — спросила Алька и разозлилась. — Или у тебя с этим проблемы?

— Что бы ты ни имела в виду, у меня нет с этим проблем. Просто думаю, какое место я занимаю в твоей иерархии. Чуть выше косильщика газонов и чуть ниже репетитора по английскому? И что дальше? Заплатишь мне за услугу?

— Что ты хочешь от меня услышать, Руслан? Что ты мне нравишься? Что я наивно подумала, что я тебе тоже… — она запнулась. — Хоть немного.

Он резко развернулся. Его глаза сверкали, словно отражая грозу.

— Ты мне нравишься. Куда сильнее, чем немного. Но это была плохая затея. Очень плохая. Мне жаль, что я… Не знаю, как я мог это допустить. Прости. Это непрофессионально.

— Непрофессионально? — гневно выдохнула она. — Ты сейчас о чём, солдат? О том, что ты на работе? Ну, хорошо. Значит, ты уволен. Вот уже, — она посмотрела на часы, — полчаса как. Теперь ты можешь остаться?

— Оденься, — прикрыл он её одеялом. — Нет. Этого не будет. Ни сейчас. Ни потом. Никогда.

Он выругался и вышел, громко хлопнув дверью.

— Ты куда? — Алька выскочила следом. — Ты не можешь уйти. Ты, вообще-то, моя охрана.

Она смотрела, как он одевается и едва сдерживала подступившие слёзы.

— А я слышал, что уже полчаса, как уволен, — посмотрел он на неё.

— То есть это твоё окончательное «нет»?

Он подтянул её к себе, поднял лицо за подбородок, заглянул в глаза.

— Нет — это нет.

— Я не хочу быть девушкой, которая тебе нравится! — почти крикнула она ему в лицо. — Я хочу быть грёбаной любовью всей твоей жизни!

Он покачал головой.

— Береги себя, пожалуйста! Не связывайся в сети со всякими утырками, не позволяй никому над собой издеваться и не делай больше никаких татуировок, не порть это потрясающее тело.

Руслан нежно коснулся её ключицы, где она сегодня набила дым, сердечко и букву «Р».

Поцеловал Альку в лоб и ушёл.

Она плакала сколько могла, но потом уснула.

А когда проснулась, у её двери уже сидела какая-то бравая девица, что теперь была её новым телохранителем.

21 

Ещё через день после аварии… 

Наверное, раньше я думала, что в моей сумке вся моя жизнь.

Но как оказалось, не так уж много в дамской сумочке того, что могло оживить память.

А если точнее, то совсем ничего.

Я тщательно перебирала её содержимое.

Первое. Паспорт. Новый. Выдан всего полгода назад. Имя, дата рождения, прописка. Я узнала, что живу на третьей улице Строителей, дом двадцать пять. Шучу. В отличие от героев немеркнущей новогодней комедии (вот её я почему-то не забыла), я живу просто на какой-то улице, чьё название мне ни о чём не говорило.

Ещё я выяснила, что по гороскопу Дева, но тут никаких выводов не сделала, потому что, кажется, не верила в гороскопы.

Второе. Ключи от квартиры с брелоком-фонариком и магнитным ключом, видимо, от подъезда.

Третье. Две карты двух разных банков. Пин-код ни одной из них я не помнила. Но смогла купить себе в больничном автомате несколько разных шоколадных батончиков (на покупки до тысячи рублей код не требовался) и до тошноты выясняла, какой вкус мне нравится больше.

Оказалось, я вообще не люблю сладкое.

Ещё. Старые квитанции, чеки, бумажки с непонятными записями. Я наивно надеялась, что имела привычку записывать пароли, но как выяснилось — вредных привычек у меня было немного.

Я не курила, не грызла ногти, зато судя по мятым чекам, утром ходила в одно и то же кафе, где заказывала один и тот же завтрак, а вечером — в один и тот же магазин, где покупала почти идентичный набор продуктов: хлеб с семечками, сыр, вино, оливки и ничего, что нормальные люди обычно называют «еда»: ни мяса, ни картошки, ни пельменей.

Увидев в сумке пакетик кошачьего корма, я немного попереживала, что дома меня ждёт голодный котик, пока я тут прохлаждаюсь, но потом поняла, что не стала бы покупать домашнему питомцу один «Ужин с ягнёнком от шеф-повара», если бы планировала накормить его ещё и завтраком, и насыпать что-то на обед.

Назначение купленного корма мне так и осталось неизвестным.

Как и то, где я работаю и на что живу.

Вся надежда была на телефон.

Я прижала его к груди, как самое дорогое существо на свете, пока он заряжался, и трижды пожелала всех благ разработчикам, что придумали систему распознавания лиц для разблокировки.

Экран, наконец, засветился. И я дрожащими руками полезла в переписку и список контактов.

Ну, сейчас-то я точно всё вспомню, была уверена я, предвкушая озарение…

— Игорь, мойка, Мосальская, маникюр, — читала я вслух список последних звонков и… не узнавала никого.

Игорь? Звонок ему был последним, не считая входящий с неизвестного номера.

— Игорь, — сказала я вслух, надеясь, что хоть так имя чем-то во мне отзовётся.

Но напрасно прислушивалась к себе.

Крутой, Николаев, Дельфин и русалка — вот и всё, чем откликнулась память.

— Дельфин и русалка, они, если честно, не пара, не пара, не пара, — пробубнила я, физически ощутив запах нафталина, и решила Игоря оставить на потом.

Где-то далеко-далеко, на условной десятой странице я нашла несколько входящих звонков полугодичной давности «Папа». Он звонил, но я почему-то не ответила. То есть отец у меня всё же есть, но уже полгода я с ним не разговариваю. А вот контакта «мама» так и не нашла.

Пропуская записи вроде «химчистка», «инструктор Веня» и «архив», я нашла ещё несколько «имён»: Ксюха, Дура, Ванлав, Марго, Сволочь, Перспективный, Светка-2, Сука, Лживая сука, Береги его, господи, мудака. И прям растерялась, кому позвонить: Криворукой манде или Манде с ручкой.

— Похоже, я была не очень общительной, — сказала я телефону.

— И не особо доброжелательной, но с юмором, — наверное, ответил бы он, если бы умел.

А ещё это был совсем новый телефон. Словно полгода назад я не только поменяла паспорт и прописку, но и жизнь решила начать с чистого лица.

В фотографиях: виды города, скрины платежей да каких-то чужих древних документов. По-настоящему древних, датированных позапрошлым веком и практически рассыпающихся на части.

Пустые В Контакте и Ват сап, не считая звонков водителей такси и сообщений службы доставки (по этим заказам надо бы пройтись позднее).

Мёртвый Телеграмм, где я была подписана на два десятка каналов, которые только читала, и никому ничего не писала.

Заблокированный сайт знакомств.

Неожиданно стало грустно. Не потому, что сайт знакомств послал меня на хер (там висело предупреждение, что я сама его заблокировала). Не потому, что я такая одинокая, или замкнутая, или просто стерва (это мне почему-то даже нравилось). Не потому, что никто мне не звонил и не писал, словно я никому не нужна (я, похоже, не особо в ком-то и нуждалась).

Просто подумала, что обязательно будет больно, когда моё грёбаное прошлое начнёт вспоминаться. Мне придётся заново хоронить маму, которой нет в контактах, и снова оплакивать всё, что я потеряла. Придётся заново проживать обиды и разочарования, с которыми, наверное, давно справилась. И заново знакомиться с людьми, которых, возможно, хотела забыть. Сейчас мне казалось непосильной ношей — снова всё это вынести.

Потом я, правда, немного повеселела, когда зашла в банк-онлайн и выяснила размер своего счёта. По крайней мере, мне не надо переживать, что я прогуляла работу. Где бы мне ни завели трудовую книжку, количество нулей в сумме моих вкладов, позволяло глубоко насрать на любые производственные проблемы и заниматься тем, чем я хочу заниматься.

Ещё бы выяснить, чем именно.

А, может, я граблю банки? Мелькнула шальная мысль.

Я махнула рукой: да хоть бы и так.

И, глядя на ночь за окном, думала, кому бы позвонить.

22 

— Аллё, пап? — осторожно спросила я, когда на том конце ответили.

— Альбина? — удивился мужской голос.

— Э-э-э… да, — не знала я, что ему на это сказать. И он, видимо, услышал мою неуверенность.

— С тобой всё в порядке? — тревога в его голосе была неподдельной.

— Э-э-э… нет, — не смогла соврать я.

В груди жгло, пекло, болело. Не знаю, что, понятия не имею почему, но хотелось плакать.

— Что случилось? Ты где?

— Я… в больнице. Попала в аварию.

Повисла пауза. Наверное, он был в шоке. Поэтому я поторопилась его успокоить.

— Нет, нет, со мной всё в порядке. Руки-ноги целы, я не сильно пострадала, угрозы жизни нет, я вполне здорова, только…

Я слышала, как он дышит.

— Только что? — спросил отец всё так же с беспокойством.

— Я ничего не помню.

— Не помнишь? — удивился он.

— Я слишком долго была без сознания и теперь у меня амнезия.

Я не знала, как выглядит его лицо, чтобы представить его эмоции, не помнила какого он роста, какого цвета у него глаза, сколько ему лет. Я не нашла в сети ни одной Альбины Викторовны Арбатовой и понятия не имела, кто мой отец и чем он занимается.

«Он же не может быть тем самым Виктором Арбатовым, которого в прессе называли Табачный король и потомок графа Орлова? — гадала я, рассматривая фотографии. — Или может?»

Да или нет, но сейчас у меня перед глазами стояло лицо Виктора Геннадьевича Арбатова, владельца сети супермаркетов, президента группы каких-то там серьёзных компаний, девелопера, мецената и коллекционера, и я очень сожалела, что попыталась узнать об отце так.

Я дала себе зарок никого больше не искать в сети и ничего не выяснять таким образом, потому что сейчас не могла просто так спросить у отца, чем он занимается и боялась обидеть его и своими вопросами, и своими ожиданиями, если он окажется совсем не тем, о ком я подумала.

— Амнезия? — переспросил он.

— Да, пап. Я не помню кто я, кто ты, какие у нас отношения, почему мы так долго не общались. Извини, если мой звонок тебе неприятен, я просто не знаю больше, кому позвонить.

— Я очень рад, что ты позвонила именно мне, — резко осип, даже сорвался его голос. — В какой ты больнице, малыш?

— На… — мой голос тоже дрогнул. — На… — я назвала адрес, улицу, вернее, бульвар, на котором находилась больница (слава богу, это я догадалась уточнить). И не знала, что ещё сказать.

— Я найду, — коротко ответил он.

На заднем плане раздался женский голос. Капризный и противно тянущий гласные.

«Ну, за-а-й! Ну сколько можно жда-а-ать?..» — услышала я.

— Уже иду, — коротко в сторону ответил отец.

Звякнули бокалы, словно он взял их со стола. Или мне показалось?

— Поправляйся, малыш, — сказал отец и отключился.

Я положила трубку и почему-то пожалела, что позвонила.

Память не подкидывала фактов, не рассказывала событий, она напоминала мне эмоции — и эти эмоции мне не нравились.

Мне было грустно, обидно и противно, что какую-то соску, что звала его Зай, отец предпочёл разговору с дочерью и пошёл не адрес больницы искать, а натирать хер до блеска об эту девку.

— А ты кому бы позвонил? — спросила я на следующий день телефон, всё ещё переживая, что, наверное, не надо было звонить отцу.

Подумала, надо больше доверять себе: раз я с ним полгода не разговаривала, значит, у меня были на то причины. Может, отец вообще человек, которому надо было звонить в последнюю очередь.

Нет, к чёрту! Сама больше никому звонить не буду. Кто захочет — объявится, кто не захочет — значит, не сильно он мне и нужен.

И даже если бы телефон вдруг собирался мне ответить, кого я должна была выбрать, ему бы помешала врач, что решила меня навестить второй раз за день (что-то зачастила).

Первый раз она предвосхитила мой вопрос и сказала, что цветы мне принёс сосед, что живёт в моём доме (этажом ниже или этажом выше, она не запомнила).

— Он случайно оказался на месте аварии, — словно по бумажке тарабанила доктор, уточнив, что я врезалась в грузовик недалеко от дома, — и, конечно, беспокоился, справлялся о вашем здоровье.

Я представила неопределённого возраста «соседа» в синих растянутых трениках с пузырями на коленях и старой засаленной куртке поверх майки-алкоголички, что пошёл выгулять патлатую болонку, а тут авария.

Спросить, как его зовут, сколько ему лет, как он выглядит, я не догадалась, хотя и мелькнуло в мыслях несоответствие дорогого букета и треников.

Да мне было и некогда: Светлана Игоревна перевела разговор на моё здоровье, уточнила, не вспомнила ли я что-нибудь, попутно отвечая на сообщения, и я испугалась, что она убежит, не ответив мне на другие жизненно важные вопросы, поэтому поторопилась их задать.

В результате так и вышло — её вызвали, и она всё равно свинтила, а я так и осталась с содержимым своей сумки, разложенным по кровати, и вопросами.

— Почему, — несколькими часами позже снова пытала я Светлану Игоревну, что в этот раз пришла в костюме цвета спелого помидора. — Почему я помню, что этот телефон стоит около двухсот тысяч рублей, — показала я на лежащий на кровать гаджет, — и не помню, кем были мои родители и каким способом я зарабатывала на жизнь?

— Диссоциативная амнезия, как тип расстройства, когда человек не способен вспомнить личную информацию, более всего известна в кинематографе, но хуже всего изучена, — сказала доктор, засунув руки в карманы своего томатного костюма.

Как я успела заметить, когда не знала, что ответить, она всегда совала руки в карманы и переходила с нормального языка на птичий. Таким слогом, непонятным и скучным, могла бы говорить птица-секретарь, если бы умела.

— А кем бы вы мечтали работать? — неожиданно спросила Светлана Игоревна на человеческом.

23 

Она вообще сегодня была сама на себя непохожа.

Словно вместе с цветом костюма сменила личность.

Что-то напевала под нос. Загадочно улыбалась, словно её отодрали на поле в подсолнухах. Постоянно получала сообщения, от которых покрывалась стыдливым румянцем и на которые отвечала, кокетливо подёргивая плечиком. И выглядела не ревнивой и надменной, а обаятельной и дружелюбной, словно всё всем простила, и мне заодно.

«Мечтаю работать?» — хмыкнула я, стараясь не слишком радоваться, что мне не обязательно.

— Если я о чём-то и мечтаю, — закатила я глаза к потолку, — то, скорее, печь вишнёвые пироги в собственной пекарне, пить вино в Тоскане, флиртовать с подозрительным дворецким, танцевать вечерами на балконе и выгуливать стаю корги.

Доктор засмеялась, демонстрируя хорошие зубы, но ей почему-то не шло — делало похожей на лошадь, но, пожалуй, в её внешности это был единственный изъян. И доктор, скорее всего, это знала, поэтому обычно была такой серьёзной.

— Ну, я спросила к тому, что вы ведь можете сейчас полностью изменить свою жизнь, Альбина. — уточнила она. — И если однажды сделали неправильный выбор, у вас есть шанс это исправить. Найти другую работу, выбрать иное призвание, полюбить человека, которого однажды отвергли ради другого. Переписать свою судьбу.

— Вы считаете, это возможно? Переписать судьбу? — удивилась я не столько предложению, сколько конкретике: не просто «отвергла», а «отвергла ради другого».

Это она, интересно, про меня или про себя?

— Я считаю, это повод попробовать, — легкомысленно махнула рукой доктор.

— А если меня всё устраивало? Если я была довольна своей судьбой и своей работой? Если выбрала правильно и любила того, кого выбрала? Если я хочу вернуть свою жизнь, ту, которая у меня была и никакой другой мне не надо? Если я потеряла именно то, о чём мечтала?

Доктор расправила плечи.

— Есть такая поговорка: то, что наше, от нас не уйдёт.

— Я называю это иначе: иллюзия выбора. Вы может иметь флаг любого цвета при условии, что он будет зелёный. — «Или как в старом анекдоте, какую пижаму в первую брачную ночь ни надень: простую или шёлковую, — добавила я про себя, — всё равно выебут». — Ложная дилемма «ты с нами, или против нас», когда приходится выбирать одно из двух, когда на самом деле есть и другие варианты, — неожиданно горячо возразила я, словно когда-то с кем-то об этом уже спорила.

Вернее, просто спорила так же пылко, яростно, отчаянно.

Словно так же отчаянно кому-то уже кричала в лицо: «Я не хочу быть девушкой, которая тебе нравится! Я хочу быть грёбаной любовью своей твоей жизни!».

И всё, что перечислила: вишнёвый пирог, вино, танцы на балконе, корги, даже дворецкий тоже что-то для меня значило.

Словно всё это со мной уже было. Я не просто так это нафантазировала — я вспомнила.

Или почти вспомнила, вдруг почувствовав близко-близко к сердцу что-то тёплое, родное, знакомое. Мне даже захотелось, чтобы доктор ещё о чём-нибудь меня спросила или сказала что-то такое, что меня бы задело.

— Ложная дилемма? — усмехнулась доктор. — Может быть. Все эти вопросы, Альбина, всерьёз вы сможете задать своему психотерапевту, который будет вас наблюдать. Амбулаторно, — подчеркнула Светлана Игоревна последнее слово. — Держать вас у себя мы больше не видим нужды.

Я сглотнула: она меня словно только что выставила и была этим очень горда и довольна.

Как пациент с потерей памяти будет жить дальше, где и на что — вопросы, которые рядовая больница, конечно, не решала. Я ужаснулась перспективе и откровенно порадовалась, что как минимум имею в паспорте прописку, а в сумке ключи от квартиры.

А доктор вдруг снова широко улыбнулась:

— К тому же у вас нашлись близкие, — сообщила она так радостно и так фальшиво, словно мы на «Поле чудес», и на барабане выпал сектор «приз».

— Близкие? — почему-то стало мне не по себе. — Вы хотели сказать, отец? — уточнила я.

Но доктору позвонили, и она так громко закричала в трубку: «Да иду я! Уже иду!» и так поспешно ломанулась к двери, что не попрощалась и меня даже не услышала.

Я уже собрала вещи и даже натянула куртку, когда в коридоре раздался мужской голос.

— Моя жена там? — спросил он у двери в мою палату.

— Муж? — встрепенулась я.

Почему-то посмотрела на правую руку. Кольца не ней точно не было, как и штампа в паспорте, но, каждый раз, когда я смотрела на безымянный палец, в душе что-то отзывалось. Что-то сиротливое, словно когда-то кольцо на нём всё же было.

— Ну, бывший, но какое это имеет значение, — внёс ясность мужчина.

На всякий случай я поправила косынку, до аварии, видимо, висевшую у меня на шее, а сейчас призванную прикрыть окончательно утратившие свежесть волосы, чтобы предстать перед людьми на улице в более-менее приличном виде.

Нацепила на лицо улыбку, чтобы с порога не напугать мужика тем, что я его не помню.

И потеряла дар речи, когда в дверь бочком протиснулся потный лысеющий упитанный дядя фермерского вида лет сорока плюс в брюках с кожаными нашивками на коленях.

— Привет! — топтался он на пороге, близоруко щурясь и сжимая в руке поникшие цветы.

Я нервно сглотнула.

Честное слово, если бы я его помнила, то сейчас точно изобразила бы потерю памяти.

Нет, нет, нет, я не могла выйти за него замуж. Или могла?

— Простите, — обернулся мужчина, не меняя выражения лица, — но это не моя жена.

Я с облегчением выдохнула. Фух! Какое счастье, что произошла ошибка.

За десять секунд представив себя женой фермера, с вилами, по колено в навозе среди кучки лопоухих поросят, пережив сразу саспенс и катарсис, я не только выдохнула, но и внесла фермерство в список того, чем я не могу заниматься в принципе, растолкав медицину и вождение трамвая. Как устроен трамвай, и как устроено человеческое тело, я представляла одинаково плохо.

— Мужчина, Ивашкина в соседней палате, — сказала из-за двери Лизавета Пална. — Это — Арбатова. Кто к Арбатовой-то? — спросила она громогласно.

Кто-то ответил: «Я!» Дверь открылась.

Я замерла.

— Детка! — сказал тот, кто точно не мог быть моим отцом, и белозубо улыбнулся. — Привет!